27 июня по доносу был арестован Пассек. Надо было спешить. Рано утром 28 июня в Петергоф, в Монплезир, где жила Екатерина, явился Алексей Орлов. Екатерина торопливо собралась и в карете отправилась в Петербург. По дороге их встретили Григорий Орлов и Барятинский. Кортеж Екатерины направился прямо в казармы Измайловского полка. Измайловцы с восторгом присягнули. Оттуда Екатерина направилась к семеновцам, где повторилась та же сцена. В Казанской церкви, на Невском, присягнули Екатерине опоздавшие преображенцы и конногвардейцы. В новом здании Зимнего дворца Екатерину уже ждали Сенат и Синод. Вся Дворцовая площадь была запружена гвардейскими и армейскими полками. Екатерина стала императрицей. Гвардия совершила свой последний переворот. 28 июня в гвардейском мундире петровского покроя Екатерина в сопровождении гвардии направилась в Петергоф. Там уже давно рвал и метал Петр, по возвращении из Ораниенбаума нашедший Монплезир пустым. Только на полу валялось бальное платье Екатерины.
Через некоторое время Петру подали записку, переданную через слугу канцлером Брессоном, где рассказывалось о событиях в Петербурге. Посылаемые Петром в Петербург сановники: Воронцов, Измайлов. Шувалов и другие присягали Екатерине и оставались в столице. Петр попытался найти поддержку в Кронштадте, но когда его суда подошли к рейду, им предложили ретироваться. Не спасло и извещение, что прибыл «сам император». Ему ответили, что в России нет императора, а есть императрица. Адмирал Талызин предупредил Петра и привел к присяге Екатерине Балтийский флот. Миних и Гудович советовали Петру уйти на веслах в Ревель, а оттуда в Померанию, в Румянцевскую армию, двинуть ее на Петербург, но Петр не решался на такой шаг. Повернули обратно в Петергоф. Петр пытался помириться с Екатериной, но с ним уже никто не считался. Пришлось подписать составленное Тепловым отречение от престола, которое гласило, что хотя и недолго он процарствовал, но и за это короткое время убедился, что это «тягость и бремя, силам… несогласное», а посему он почел необходимым отказаться от престола. Он просил только оставить ему Елизавету Воронцову, собаку, арапа и скрипку. Дав ему собаку и скрипку, отправили в Ропшу этого «случайного гостя русского престола», который «мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне» (В. О. Ключевский). А 6 июля Екатерина получила из Ропши письмо от Алексея Орлова, что «урод» убит в пьяной драке приставленными к нему гвардейцами.
Дворцовый переворот завершился восшествием на престол ставленницы гвардии, но это не означало, что Софья-Августа Ангальт-Цербстская, ставшая в Петербурге Екатериной Алексеевной, могла почивать на лаврах, преподнесенных ей гвардейцами, уповая на свою популярность среди дворянства, для которого она стала «матушкой» задолго до памятного дня 28 июня, и на свой природный, практичный, цепкий ум, отшлифованный усиленным чтением во времена «18 лет скуки и уединения», т. е. замужества.
Конечно, после кратковременного царствования архинепопулярного среди русского дворянства Петра III стать популярной ставленнице гвардии Екатерине II было не так уж трудно, но все же имелось достаточно оснований для того, чтобы «самодержица всероссийская» первые годы своего пребывания на престоле с тревогой оглядывалась по сторонам, опасаясь то «шлиссельбургского узника», то крикунов из гвардейских казарм, вчерашних участников ее заговора, то знатных и влиятельных многоопытных представителей аристократической фронды. Она знала, что многие влиятельные лица при дворе считают, что царствовать должен ее сын Павел, а ей следует довольствоваться регентством, что она, по сути дела, является в истории самодержавия в России случайностью, такой же случайностью, как и ненавидимый ею супруг, убийство которого в Ропше не имело никаких последствий для дворянства, вызвав к жизни в народе десятки самозванных Петров Федоровичей, пока, наконец, «Петр III» из Зимовейской станицы не потряс всю империю от Яицкого городка и до Екатеринбурга, от Челябинска до Алатыря.
Понимала Екатерина и то, что участники июньских событий, возведшие ее на престол, знают ее зависимость от них, претендуют на многое, держатся независимо, охотно вспоминают о своих заслугах, готовы дать ей совершенно неприемлемые «рекомендации», вмешаться даже в ее личную жизнь.
Екатерина нервничала. На второй же день после воцарения она отдала распоряжение об устройстве свидания с Иваном Антоновичем. Убедившись в том, что ужасные условия заточения в Шлиссельбурге давно лишили экс-императора рассудка, оставив в качестве какой-то неясной, неуловимой мысли, невесть каким образом запавшей в его голову, смутное представление о том, что он — государь этой страны, Екатерина позаботилась лишь о том, чтобы его «из рук не выпускать, дабы всегда в охранении от зла остался», поручила его неусыпному надзору Н. И. Панина, приказала убедить его принять монашество и подыскать ему подходящий, отдаленный, глухой монастырь где-либо в Коле или «посреди муромских лесов». К Ивану Антоновичу приставили капитана Власьева и поручика Чекина, которые стали усиленно уговаривать его постричься в монахи. Умалишенный претендент на русский престол соглашался, но не хотел принимать в монашестве имя Гервасия, предпочитая имя Феодосия и изумляясь, как все это может произойти, если он «бесплотный».
«Шлиссельбургский узник» был не страшен, страшны были для Екатерины те, кто мог воспользоваться его именем. А такие были. Вскоре после вступления на престол Екатерины раскрыли заговор в пользу Ивана Антоновича. Среди заговорщиков, стремившихся «восстановить Иванушку», были офицеры братья Гурьевы — Семен, Иван, Петр — и Петр Хрущов. Так как дело было несерьезное, «все это вранье», участники кружка заговорщиков отделались ссылкой на Камчатку и в Якутск.
Спустя два года Екатерине пришлось столкнуться с новым заговором. Подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович являлся внуком Федора Мировича, переяславского полковника, вместе с Мазепой изменившего Родине и перешедшего на сторону Карла XII. Потомки изменника попали в тяжелое положение. Василий Мирович тяготился своим положением обер-офицера, вечными материальными затруднениями, а попытки его возвратить конфискованные земли деда и выхлопотать пенсии для сестер не увенчались успехом. Обойденный, обозленный Мирович затаил обиду и ждал удобного случая для того, чтобы добиться реванша. Его взоры устремились к Шлиссельбургу, где его полк нес караульную службу, и он решил попытаться пойти по стопам многих своих предшественников-гвардейцев, возводивших на престол и свергавших с него русских императоров. На гвардию положиться Мирович не мог — скромному пехотному подпоручику можно было рассчитывать только на солдат. Его единственным единомышленником был такой же неизвестный и незнатный офицер, поручик Великолуцкого пехотного полка Аполлон Ушаков. Вскоре не стало и его: Ушаков утонул. Мирович решил действовать один. Подговорив солдат, в ночь на 5 июля он поднял их по тревоге, велел зарядить ружья пулями и присягнуть Ивану Антоновичу, арестовал коменданта Шлиссельбурга. Между караулом гарнизонной команды, возглавляемой Власьевым и Чекиным, и отрядом Мировича завязалась перестрелка. Мирович приказал установить против внутренних ворот крепости шестифунтовую пушку. Гарнизонная команда сдалась. Но когда Мирович ворвался в камеру, Власьев и Чекин исполнили указ. Иван Антонович был ими убит. Мирович велел солдатам отпустить офицеров. «Они правы, а мы виноваты», — сказал он и попрощался с убитым. 15 сентября Мировича казнили на Обжорном рынке Петербургской стороны. Затея Мировича не что иное, как авантюра в полном смысле этого слова, поскольку он действовал только в собственных интересах, не опираясь хотя бы на немногочисленную прослойку дворянства. Поэтому и отзвук на события в Шлиссельбурге был самым незначительным.
Больше пугали Екатерину события иного характера. Слухи и сплетни ползли по невской столице и по «первопрестольной», распространялись по стране, занимали умы в гостиных вельмож и в гвардейских казармах. Многое из того, о чем говорили и шептались, было малоприятным для Екатерины. И хотя в июне 1763 г. императрица издала знаменитый манифест «о молчании», а за свои резкие суждения о ней Арсений Мацеевич был переименован в Андрея Враля, лишен «монашеского чина», расстрижен и направлен «к неисходному содержанию в Ревель», Екатерина знала, что среди петербургского дворянства есть не только ее сторонники, но и противники.
Поговаривали о том, что надо императрицу выдать замуж, выступали против Орловых, которым она так многим была обязана. Бывшие участники переворота: Хитрово, Ласунский, Рославлев — слишком откровенно подчеркивали ее зависимость от них, за что поплатились отставкой и ссылкой в свои имения. Даже среди своего ближайшего окружения Екатерина встретила людей, стремившихся подчинить ее своему влиянию и провести в жизнь свои идеи. В их ряду первым стоит Никита Иванович Панин, воспитатель цесаревича Павла, склонный передать престол своему воспитаннику, оставив матери лишь регентство, сторонник учреждения в России аристократических форм правления, аналогичных шведской монархии, инициатор учреждения постоянного Совета при императрице, в какой-то мере долженствующего продолжить традиции Верховного тайного совета. Н. И. Панин навлек на себя немилость Екатерины; и только «заслуги» его брата, Петра Ивановича Панина, жестокого «усмирителя» Крестьянской войны 1773–1775 гг., «первого враля» и «персонального оскорбителя» Екатерины, заставили ее примириться со старым вельможей.
Среди таких «отдаляемых» Екатериной II от себя участников июньских событий 1762 г. была и племянница Никиты Панина, девятнадцатилетняя Екатерина Романовна Дашкова, урожденная Воронцова, родная сестра фаворитки Петра III Елизаветы Воронцовой. Пожалованная за «отменные заслуги к Отечеству» 24 тыс. рублей и орденом Святой Екатерины, Дашкова, считавшая себя чуть ли не душой «революции», возведшей Екатерину на престол, понимала, что та, перестав в ней нуждаться, стремится отделаться от умной, тщеславной и энергичной своей соперницы по влиянию на умы. Екатерина не хотела делить с кем-либо власть и славу.
Так начался «просвещенный абсолютизм» Екатерины II. Не вдаваясь в его анализ, что не входит в задачу нашего курса, хотелось бы лишь привести замечательно меткую характеристику, данную А. С. Пушкиным и самой Екатерине II, и русскому самодержавию той поры: «…со временем история оценит влияние ее деспотизма на нравы, откроет жестокую деятельность… под личной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России»[54].
Раздел III
Крестьянский вопрос в общественно-политической мысли 1725–1773 гг. как отражение классовой борьбы
Лекция 14
Крестьянский вопрос в науке, публицистике и литературе
Классовая борьба, то усиливаясь, то ослабевая, но только для того, чтобы вновь усилиться, непрерывно потрясала Российскую империю XVIII столетия.
Медленно, очень медленно, с трудом преодолевая закостеневшие представления об общественном устройстве, крестьянский вопрос пробивал себе дорогу в общественно-политическую мысль феодальной России, нашедшую отражение в памятниках литературы.
Однако если в них шла речь о смердах и закупах, сиротах и крестьянах, то они фигурировали лишь в качестве бессловесных статистов, выступая в роли той аморфной массы, существование которой само собой подразумевалось, было чем-то абсолютно необходимым, но если и достойным внимания князей и бояр и окружавших их «книжных» людей, то только для того, чтобы подчеркнуть им свое презрение.
Такое отношение к крестьянству нашло яркое выражение в знаменитом ответе Олега Святославича («Олега Гореславича» «Слова о полку Игореве») Владимиру Мономаху — «несть мене лепо судити… смердом», и в той характеристике, которую дали бояре старых городов Суздальской земли Ростова и Суздаля жителям Владимира, назвав их своими смердами и холопами.
В такой обстановке «смердолюбие», даже в том его значении, которое связывают с политической и законодательной деятельностью Владимира Мономаха, заботившегося о том, чтобы обезопасить смерда от стрел и арканов половцев, выглядело исключением. Лишь в XVI в. в памятниках литературы, отражающих идеологию феодалов, появляется нечто новое, заставляющее признать, что именно в это время наиболее передовые люди задумались о судьбе крестьян. Замечательный русский мыслитель времен Ивана Грозного Ермолай-Еразм в своем сочинении «Благохотящим царем правителница и землемерие» провозгласил: «Вначале же всего потребна сут ратаеве, от их бо трудов есть хлеб, от сего же всех благих главизна». Эта основное положение: крестьянин — основа общества — заставило Ермолая-Еразма заговорить о великих тяготах, падающих на крестьян, об их бедственном положении, которого в других «царствах» он «не видехом», выдвинуть проект ограничения повинностей крестьян в пользу их господ одной пятой всего, добываемого трудом крестьян, освобождения крестьян от денежного оброка и налога деньгами в пользу государства.
Гораздо дальше Ермолая-Еразма пошли не оставившие своих сочинений его современники Матвей Башкин, отрицавший холопство и отпустивший своих холопов на волю, и Феодосий Косой, сам в прошлом холоп, проповедовавший полное равенство всех людей. Но это были «еретики», выступавшие против самих основ феодального общественного строя и поэтому подвергнувшиеся преследованиям. Что же касается громадного большинства русских бояр и дворян, то философские вопросы были им чужды, «общественные язвы» неведомы, а те немногие, которые задумывались над вопросами социальной жизни страны, мыслили по «Домострою», в лучшем случае призывавшему не разорять своих крестьян, или являлись единомышленниками Зиновия Отенского, страшно боявшегося «злобы рабия», поскольку «от нея же земля трясется, внегда рабу воцаритися».
Интерес к крестьянскому вопросу вновь пробудился лишь в петровские времена. В «Книге о скудости и богатстве» Иван Тихонович Посошков, ремесленник, выходец из оброчных дворцовых крестьян подмосковного села Покровского, констатировал крайнюю «скудость» крестьянства и ставил вопрос о ее причинах. Ответ на вопрос он искал в «помещичьем насилии» над крестьянами, в «небрежении их» помещиками, в «бременах неудобноносимых», накладываемых помещиками на своих крестьян, не дающих им возможности в страдную пору работать на себя «единого дня» в неделю. Этим Посошков объяснял массовое бегство крестьян в «понизовые места… украенные… и в зарубежные».
Такое отношение помещиков к своим крестьянам, уподобляющихся человеку, подрубающему сук, на котором он сидит, по мнению Посошкова, обусловлено тем, что помещики владеют крестьянами временно. Подлинным владельцем крестьян является государь. «Царю они всегда вековые, и крестьянское богатство — богатство царственное, а нищета крестьянская — оскудение царственное». И чтобы неразумные и алчные помещики не разорили бы крестьян окончательно, чем был бы нанесен непоправимый ущерб государству, царь должен «помещикам учинить распоряжение указное, по чему им с крестьян оброку и иного чего имать и по колику дней в неделе на помещика своего работать и иного какого изделия делать, чтобы им сносно было государству подать и помещику заплатить и себя прокормить без нужды». Если же помещик станет брать лишнее, то у него следует отобрать землю и крестьян, которые обязаны доносить государю о злоупотреблениях своих господ. Целям борьбы с притеснениями со стороны помещиков и чиновников должно служить обучение крестьянских детей грамоте. Весьма важным является проект Посошкова об отделении крестьянской земли от помещичьей и уплате самими крестьянами государственных налогов.
Некоторые взгляды Посошкова были широко распространены среди крестьянства. Крестьяне считали себя государственными, а, следовательно, поскольку крестьянству присущ наивный монархизм, — государевыми, а отнюдь не помещичьими людьми, во владении которых они пребывают лишь временно. В этом отношении Посошков сформулировал лишь то, что владело умами крестьян не только в XVIII в., но, видимо, и ранее, и позднее, хотя в сохранившихся и дошедших до нас источниках идея принадлежности крестьян государству, и только ему, выступает отчетливо лишь в XVIII в.
Но Посошков далек от того, чтобы отражать интересы крестьян. Идеолог купечества, он заботился о крестьянине как подданном государя. Возлагая ответственность за побеги крестьян на помещиков, он прежде всего думал о том, что «интерес царского величества умножитца», а это приведет к тому, что «купеческие промыслы расширятца».
Посошков считал необходимым бороться с «леностью» крестьян, не задумываясь над тем, что представляет собой эта «леность» и чем она вызвана, ввести паспортную систему с целью воспрепятствовать бегству крестьян.
Прогрессивные, передовые взгляды, отражающие стремление положить конец «скудости» крестьян и создать условия, при которых им «было не тягостно», уживаются у Посошкова с непоколебимой верой в необходимость сохранения крепостнических отношений в деревне. Ему не приходила мысль о возможности коренных преобразований во взаимоотношениях крестьянина и дворянина.
Неизвестно, какие именно «важные и секретные государственные дела» привели в 1725 г. И. Т. Посошкова в Петропавловскую крепость, где он и скончался спустя пять месяцев, были ли они связаны с идеями, развиваемыми им в «Книге о скудости и богатстве», или нет. Пожалуй, первое предположение вероятнее второго, но во всяком случае взгляды Посошкова далеко опережали мышление даже передовых людей поры петровских преобразований.
Современник И. Т. Посошкова, автор знаменитых «Препозиций» Ф. С. Салтыков ни словом не обмолвился о крепостном крестьянстве. Даже этому «прожектеру», передовому человеку России первой четверти XVIII в., «птенцу гнезда Петрова» крепостническая система не только казалась незыблемой, но и совершенной.
Другой представитель «гнезда Петрова» — А. П. Волынский не прошел мимо крестьянского вопроса. В его «Инструкции дворецкому Ивану Немчинову о управлении дому и деревень», написанной в 1724 г., немало места уделено крестьянству. Составить эту инструкцию его побудили не общегосударственные интересы, хотя позднее он писал, что «лучшее все изобретение и главные доходы государства российского происходят от земледельства», а стремление как можно целесообразнее организовать свое хозяйство с целью получения максимально высоких доходов. Волынский не ставил и не мог поставить вопрос о крепостном праве, так как в его представлении это было естественное и вечное состояние крестьян. Все «устроение», предусмотренное в «Инструкции», было направлено к тому, чтобы вышколить, выдрессировать крестьян. Согласно «Инструкции» крестьянин должен находиться под повседневным контролем приказчика, старосты и десятского. Поездка на торг, покупка и продажа, любая отлучка из дома — все регламентировалось, на все крестьянин обязан был испрашивать разрешения. Даже со двора своего «для нужды», по дрова, на свой участок, крестьяне не могли отлучаться без позволения десятского. Более того, каждое утро и каждый вечер десятские должны были обходить вверенный им десяток домов и проверять, все ли на месте, нет ли «прибылых посторонних».
Волынский требовал от Немчинова жестокой борьбы с «леностью», которой якобы подвержены все крестьяне, погрязшие в «замерзелой грубости» и «нерадетельности».
[54] Пушкин А. С. Заметки по русской истории XVIII века. Соч. В 16. т. Т. 11. М.; Л. 1949. С. 15–16.