Особое место в русской литературе той поры, отразившей столь жгучий крестьянский вопрос, занимает творчество Н. И. Новикова. В «Копиях с отписок», «Письмах к Фалалею», «Отрывке путешествия в ***» Новиков изобличает жестоких, алчных, тупых, спесивых, невежественных помещиков и противопоставляет им скромных и трудолюбивых, обобранных и униженных крестьян. С нескрываемой теплотою и симпатией он пишет о крестьянах, но даже у Новикова крестьяне полны смирения и кротости и очень далеки от понимания необходимости борьбы с крепостничеством.
По своему отношению к крестьянству к Н. И. Новикову примыкает украинский философ Г. С. Сковорода. Сын казака с полтавщины, он заявлял: «А мой жребий с голяками». В своих произведениях Сковорода бичевал дворянство и казацкую старшину, купцов и ростовщиков, духовенство и судей, обличая их в жадности, бессердечии, беззаконии, вымогательстве, «идолопоклонстве». Он всецело на стороне обездоленного и бесправного народа, труд которого является основой общественного благополучия. Но Сковорода был далек от призывов к борьбе с существующей социальной системой, с «рабским игом» и полагал, что изменения могут произойти только в результате морального совершенствования человека и человечества. Поэтому в творчестве Сковороды нет откликов ни на Колиивщину, ни на восстание Пугачева.
Характерно, что авторы большинства проектов по крестьянскому вопросу, аргументируя тот или иной способ его решения, те или иные перемены в положении крестьян, исходили при этом из интересов государства и помещиков, а не крестьян, и если упоминали о пользе каких-либо преобразований для самих крестьян, то только потому, что это может дать положительные результаты для государства и дворянства. Защитников преобразований, ставящих целью изменения в деревне для пользы самой деревни и только деревни, в лагере тех, кто возглавлял Российскую империю, составляя в ней правящие круги, или примыкал к ним, в те времена не было. И лишь в отдельных случаях носители передовой общественной мысли в крепостной России возвышались до понимания справедливости возмездия крестьян. Так, Мирон в «Анюте» Попова с угрозой говорит:
В «Речи о существе простого народа» Эмин считает естественную реакцию крестьянина, набрасывающегося на своего обидчика, «как дикий зверь», актом самозащиты и оправдывает его.
Брат депутата екатерининской Комиссии по составлению Нового уложения Я. П. Козельского, тоже Я. П. Козельский, в своих «Философских предложениях» (1768) развивает мысль о том, что причиной ярости крестьян являются «обидчики», т. е. их господа. Крестьяне, «великими обидами утесняемы будучи от высших себя», не выдерживают и «как только найдут удобный случай», так и «истощают наружу свою досаду», а поэтому в данном случае «по справедливости почесть их можно почти за невинных».
До А. Н. Радищева дальше Я. П. Козельского в этом отношении никто не пошел, но первый русский революционер и республиканец был отправлен в Сибирьь и впоследствии покончил с собой, а у депутата Я. П. Козельского передовая теория разошлась с крепостнической практикой: в 1770 г. он вместе с Семеном Кочубеем обратился в Сенат с просьбой разрешить если не стереть с лица земли мятежные Клищинцы, то хотя бы всех участников восстания отправить на работы в крепость Святого Дмитрия, а затем отослать их на поселение.
За призыв к восстанию, обращенный к крестьянам, Радищева сослали в Илимский острог; Козельский же сам ходатайствовал о ссылке восставших крестьян.
Не только для «власть предержащих» екатерининских времен, но и для всех, от кого зависело наложить veto на тот или иной способ решения крестьянского вопроса или популяризировать его, характерны колебания, двойственность и в конечном счете страх не только перед крестьянством, но и перед крестьянской проблемой.
Именно этот страх, преодолевающий понимание необходимости каких-то перемен в русской крепостной деревне, где убивают бар и приказчиков, жгут усадьбы и крепостнические акты, где в бегах числятся сотни тысяч крестьян и хозяйничают «разбойные партии», побуждал Екатерину II преследовать всякое «вольнодумие», заправил Вольного экономического общества — класть сочинение Поленова в архив, университетскую конференцию — запрещать лекцию Третьякова и т. п.
Более того, придет пора, когда тот же страх перед мятежным крестьянством приведет прогрессивно мыслящих дворян даже в тайные общества. В «Эпилоге» бессмертного произведения «Война и мир» Л. Н. Толстой вложил в уста Пьера Безухова слова о членах тайного общества, консерваторов, отнюдь не враждебных правительству: «Мы только для того, чтобы Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей…»
Вышеизложенное дает основание утверждать, что до Радищева в русской передовой общественно-политической мысли, независимо от того, кем были ее носители: дворянами, разночинцами, вельможами, учеными и т. п., решение крестьянского вопроса даже самыми радикально настроенными умами мыслилось как решение его прежде всего в интересах государства и дворянства, и лишь попутно, поскольку решалась эта первая, важнейшая задача, в интересах крестьян, но при этом обязательно без их участия. Только Радищев признал права крестьян на революционное, с оружием в руках, решение крестьянского вопроса.
Лекция 15
Крестьянский вопрос в творчестве народных масс — челобитных, наказах, подпольной политической литературе и в фольклоре
Классовая борьба народных масс в Российской империи облекалась в различные формы, принимала различную оболочку.
Социальные чаяния и стремления крестьян и работных людей, казаков и однодворцев, их политические настроения находили отражение в челобитных и «пасквилях», в устном народном творчестве и наказах, в немногочисленных произведениях художественной литературы, порожденных народом, и в «богохульстве».
В бесчисленных челобитных помещичьих, монастырских, приписных и ясачных крестьян, адресованных в разные инстанции от воеводских канцелярий до Сената и Синода, императоров и императриц, выступает полная трагизма и безысходности жизнь крестьянина, бесправного, обобранного, замученного тяжелой работой, но верящего в справедливость и пытающегося «сыскать правду».
В крестьянских челобитных проходит мысль о том, что их, крестьян, дело есть дело государственное. Ища «правду», крестьяне заботятся не только о себе, а и о государстве. Так, пусть еще не в очень ясной форме, но умами крестьян начинает овладевать убеждение в том, что именно они являются основой государства, и все, что вредит им, вредит и государству. Отсюда твердое убеждение крестьян в том, что истинными виновниками всех бед и зол являются помещики и управители, монастырские власти и чиновники, но отнюдь не сам царь, который просто не знает о горестях народных, а узнав, все изменит в пользу крестьян.
Вот почему «мирские челобитчики» годами ждали удобного случая, чтобы вручить челобитную императрице Екатерине I или Анне Ивановне, Елизавете или Екатерине II, стоически перенося лишения и голод, тюрьмы и плети, преследования и ссылку.
Чувствуя за своей спиной силу крестьянского «мира», который всегда прав просто потому, что он — «мир», «мирские челобитчики» готовы были на любые жертвы для того, чтобы оправдать его доверие. Наивный монархизм русских крестьян побуждал их при этом обращаться к памяти Петра Великого. Забыты были и рекрутская повинность, и тяжелые работы, и обременительная подушная подать, и многое другое, связанное с именем и деятельностью Петра. Перед умственным взором крестьянства вставал царь, который «даром хлеба не ел, пуще бурлака работал» и рассматривал крестьянина прежде всего как подданного, а затем уже как собственность помещика.
В безвременье «верховников», в мрачную годину «бироновщины», в царствование Елизаветы и особенно в век «екатерининских орлов» крестьяне все больше переставали быть гражданами империи, превращаясь в «крещеную собственность». Отсюда и нередкие в крестьянских челобитных обращения к памяти Петра, ссылки на петровские указы.
Выражая эти настроения, дворовый человек Андрей Цывелов говорил (1750): «При прежнем-де государе все было хорошо, а ныне не то».
Челобитные — это «бунт на коленях», не больше. Но они имели большое значение, так как, формулируя требования? крестьян, отражали их социальные чаяния, их настроения, сплачивали крестьян, укрепляя в них веру в силу «мира», в силу крестьянства и, наконец, что также очень важно, постепенно внушали крестьянам мысль о тесной связи властей и господ, государства и феодалов, о невозможности «сыскать правду» и «управу» на «обидчиков», о взяточничестве и продажности чиновников. Правда, вера в царя, вернее в возможность вмешательства «хорошего царя» в дела в пользу крестьян, не исчезала еще многие десятки лет, вплоть до начала XX в., но все чаще раздавались голоса о том, что ныне царствующий государь далек от идеального «хорошего царя». Так, например, дворовые женщины помещика Яковлева были казнены за то, что называли Анну Ивановну «мироедкой… переевшей крестьян». Государственный крестьянин Сидор Рекунов, «озлоблясь зато, что в народе она, государыня (Анна Ивановна. — В. М.), сделала плач великий», говорил: «…дай-де бог государыне нашей умереть», за что и был сослан на заводы. Работный человек из однодворцев Г. И. Истомин весной 1739 г. отказался пить за здоровье Анны Ивановны, которая «нас разоряет».
В 1735 г. нескольких крестьян — А. Елисеева, И. Матвеева, Н. Иванова, В. Пороховщикова — били кнутом и сослали «навечно в работу» в дальние города Сибири за отказ праздновать день восшествия на престол Анны Ивановны.
«Государыню бранил» крестьянин И. Герасимов, работавший на кронштадских каналах, Ф. Уткин и другие, а крестьянин М. Тимуков заявил: «…собака-де она, не Анна Ивановна, взял бы да ее тут же изрубил».
Понятно, почему именно в «бироновщину» русские крестьяне высказывали свои чувства к Анне Ивановне, «собаке» и «мироедке», в царствование которой даже «хлеб перестал родиться» и всем стал управлять «злой тиран Бирон из Неметчины».
Восшествие на престол Елизаветы народ встретил положительно, естественно связывая ее имя с именем, а следовательно, и деяниями Петра I.
Народ обманулся в своих надеждах. И вскоре Канцелярия тайных разыскных дел привлекла к ответственности солдата А. Верещагина, назвавшего Елизавету «канальей бабой», дворового человека Г. Еремеева, крепостного крестьянина П. Прокофьева, солдата Г. Шадрина и других, порицавших Елизавету за фаворитизм и распутство, Разумовского и Шуваловых за «разорение» крестьян, работных людей и солдат.
Конечно, все эти выступления против Анны или Елизаветы отнюдь не означали перемены в политических настроениях народа. Нет, речь могла идти лишь о недоверии к царствующей персоне, а не к царизму как форме государственного строя в стране. Иного строя, не монархического, республиканского, русский крестьянин просто себе не представлял. Как в семье без главы, без отца, как в деревне без старосты, так в государстве без царя не обойтись — так рассуждало и долгое время еще будет рассуждать русское крестьянство.
Другое дело, каков царь. Царь может быть «плохим» и «хорошим». И крестьянство ищет этого «хорошего» царя, уповает на него, надеется, ждет чего-то от вступающего на престол, обманывается, продолжает верить для того, чтобы снова обмануться.
Появляются вышедшие из народа, порожденные народом и служащие ему самозваные «государи», исчезают в царских тюрьмах или погибают в далекой Сибири, на смену им приходят другие. И наивный монархизм по-прежнему характеризует настроения широких народных масс.
Социальные стремления и политические настроения различных категорий трудового населения отразились в наказах, которые привезли их депутаты в Комиссию по составлению Нового уложения.