Больше всего опасался Волынский «противности» крестьян и, стремясь держать их в страхе, приказывал «ослушных» заковывать в цепи, сажать на хлеб и воду, подвергать телесным наказаниям, «ибо бесстрашие, да к тому ж еще пьянство всякому непотребному и богу противному делу корень».
Если учесть все это, то станет ясным, что заботы Волынского о крестьянском тягле, о скоте и посевах крестьян, об обучении крестьян грамоте с целью назначения из их числа писцов, о престарелых и убогих и т. п. ставили своей задачей укрепить крестьянское тягло, что вместе со строгим контролем за всей хозяйственной деятельностью, жизнью и бытом крестьянина обеспечило бы ему постоянные доходы при сохранении незыблемыми крепостнических порядков и в вотчине, и в государстве.
Даже тогда, когда Волынский выступал в качестве не вотчинника, а крупного государственного деятеля, и в своих проектах рассматривал вопрос о причинах бегства крестьян и мерах борьбы с ним, он предлагал не возвращать беглых крестьян их владельцам, а отдавать последним освоенные крестьянами на новых местах земли, так как, о чем свидетельствует опыт многих лет, только таким образом владельцы могли вернуть своих беглых. Следовательно, и «Инструкция», и «Мнение» А. П. Волынского являются произведениями, отражающими идеологию крепостника.
«Отец русской истории» и видный член «ученой дружины», ярый враг «верховников» и активный участник январско-февральских событий 1730 г., возглавивший дворянскую оппозицию «аристокрации» во времена «затейки» «верховников», В. Н. Татищев также считал крепостное состояние крестьянства естественным и необходимым. В своих «Кратких экономических до деревни следующих записках» он отмечал бедственное положение крестьян, которые нередко «чем сеять не имеют». Он заботился о создании крепкого крестьянского тягла, стремился обучить крестьянских детей ремеслам, но интересовало его крестьянство только потому, что оно являлось основой благосостояния помещиков.
По мнению Татищева, крестьяне «ленивы» и «нерадивы», чем и объясняется их хроническая бедность, и поэтому заслуживают поощрения лишь богатые, «рачительные» крестьяне, которым и следует отдавать «в батраки без оплаты» «ленивцев».
Татищев — сторонник систематической, жестокой эксплуатации крестьян, долженствующих работать круглый год по 16 часов в сутки. Вся жизнь и деятельность крестьян, по его мнению, должна быть регламентирована и находиться под постоянным контролем вотчинных властей, которым надлежит применять по отношению к ним самые строгие наказания.
Но как историк Татищев знал, что крестьяне не были извечно крепостными, что до Бориса Годунова и Василия Шуйского они имели право перехода «от обычая», утраченное при этих царях. Но он был далек от того, чтобы протестовать против крепостного права, утвердившегося в России. Наоборот, он считал, что дворянин «по природе судия над своими холопи и рабами и крестьяны». Но «судией» дворянин стал не сразу, его сделало таким государство. Татищев полагал, что если польза общая требует, то законы могут быть изменены, хоть «и не все вдруг… а окончание в секрете до времени держать».
Трудно сказать, могло ли в его представлении, хотя бы и в очень отдаленном будущем, выступить в качестве такого закона, который для «пользы общей» следует отменить, крепостническое законодательство, но несомненно одно, что он хорошо представлял себе опасность, которая угрожала помещикам со стороны обобранного, угнетенного, но озлобленного крестьянства. Как историк, изучавший времена Ивана Грозного и «смуты», как современник астраханского восстания и восстания Кондратия Булавина, он не мог пройти мимо вопросов классовой борьбы в прошлом, его волновала возможность повторения «гили», «мятежей», «бунтов». Справедливо полагая, что восстания исходят от народа, «что редко когда шляхтич в такую мерзость вмешался», Татищев подчеркивает, что на «бунт» поднималась «подлость», т. е. простой народ. Это были холопы Болотникова и Баловня, казаки Заруцкого и Разина, стрельцы и «чернь». Они поднимались на борьбу с правительством и господами в силу своей «подлости», т. е. в силу своего социального положения, с которым они не хотели мириться, в силу своего «невежества», ибо «никогда никаков бунт от благоразумных людей начинания не имел».
Профилактической мерой, должной предупредить народные движения, является обучение крестьян, их просвещение. И в этой связи следует обратить внимание на одну очень важную проблему. Постановка крестьянского вопроса в XVIII в. и в значительной мере в XIX столетии обусловливалась обстоятельствами двоякого характера. Заняться крестьянским вопросом русское дворянство вынуждали явления экономического порядка. Развитие буржуазных отношений в крепостной России, возникновение и развитие капиталистических форм производства в промышленности, расширение национального всероссийского рынка, вовлечение помещичьего хозяйства в товарно-денежные отношения и т. п., т. е. все то, что определяло собой разложение феодальной системы в стране, ставило перед дворянством проблему повышения доходности поместий, а с ней вместе и проблему рабочей силы. Но имели место и другие факторы, вынуждавшие российское шляхетство XVIII в. заинтересоваться вопросом о крепостном крестьянстве: это — классовая борьба крестьян.
У одних дворян, задумывавшихся над крестьянской проблемой (а таких было в те времена еще очень мало), на авансцену выступали экономические, хозяйственные соображения, других же пугал образ мятежного крестьянина с дубьем и топором. Нередко оба эти начала переплетались воедино. На одном этапе социально-экономического развития России правящие верхи считали необходимым поставить крестьянский вопрос в прямую зависимость от перемен в экономике страны, на другом — на первый план выступали опасения народных восстаний. Характерно, что постановка идеологами дворянства и купечества крестьянского вопроса в первой половине XVIII в. имела существенное отличие от его постановки во второй половине столетия.
Начавшееся разложение крепостнической системы, развитие буржуазных элементов и обострение классовых противоречий в стране побудили наиболее передовых представителей общественно-политической мысли в царствование Екатерины II поставить крестьянский вопрос столь остро и в таких формах, которые были просто немыслимы в первой половине XVIII в.
Но, не затрагивая весь круг явлений, породивший такую остроту крестьянского вопроса во второй половине XVIII в., остановимся на зависимости крестьянской проблемы от классовой борьбы в стране, на отражении ее в общественно-политической мысли в России XVIII в. Вот почему заслуживающей нашего внимания является идея Татищева о создании сельских школ, где бы обучали грамоте и арифметике не только с целью подготовки из числа крестьян людей «умных и ученых», необходимых для пополнения вотчинной администрации, для удовлетворения потребностей государства в грамотных рекрутах, но прежде всего для предупреждения «ересей» и «бунтов», так как причину их следует искать в «невежестве» народа. Образованный крестьянин бунтовать не станет.
Предотвратить крестьянские восстания путем коренного изменения положения крестьян Татищев и не помышлял. Не думал об этом и другой член «ученой дружины» — А. Д. Кантемир, сочувственно относившийся к крестьянину, который «надсаживается» на барской работе, «жиреет на мякине», несет все добытое «в поклон» барину, мучается «на правеже» за недоимки.
Даже М. В. Ломоносов, вышедший из самой гущи народных масс, крестьянин-помор, так много заботившийся «о размножении и сохранении российского народа», высоко ценивший его трудолюбие, знавший хорошо тяжелую участь русского крестьянина, и тот не пошел дальше осуждения «отягощениев»; и ни в одном его произведении нет прямых высказываний против крепостного состояния крестьянства.
Классовая борьба крестьян во всех формах и проявлениях побуждала наиболее умных, дальновидных и прозорливых представителей господствующего класса искать средств для ее предупреждения. Прежде всего их интересовала проблема изыскания действенных мер против массового бегства крестьян. И если большинство тех, кому этим вопросом надлежало ведать, считало панацеей крутые меры и жестокие наказания, то находились люди, гораздо глубже вникавшие в дело. А. Бутурлин, ведавший пограничными форпостами, долженствующими удерживать поток беглых, устремлявшихся в Польшу, в записке 1735 г. указывал, что единственный способ задержать беглых или вернуть их из-за рубежа, это «подать сбавить».
О «бессовестных помещиках», непомерно отягощающих своих крестьян, говорил обер-прокурор Сената времен «бироновщины» А. Маслов, считавший нужным установить норму оброка и барщины и этим прекратить бегство крестьян.
Не принадлежавший к дворянской России, но пытавшийся излечить ее недуги, в том числе и такой, как множество «живых покойников», как называл он беглых крестьян, Ломоносов считал нужным требовать от помещика «поступать с кротостию» с крестьянами.
В 60-х годах XVIII в. представители общественно-политической мысли в России и передовой, прогрессивной, и реакционной ставят крестьянский вопрос в таком масштабе и в таких формах, которые были немыслимы ни при Елизавете Петровне, ни во времена «бироновщины» и «верховников». Одни предлагают те или иные способы решения крестьянской проблемы, те или иные изменения в деревне, призванные обеспечить ее хозяйственное развитие и смягчить противоречия между помещиками и крестьянами; другие яростно защищают необходимость сохранения незыблемыми крепостнических устоев в деревне и в государстве в целом. Нет никакого сомнения в том, что так быстро пробудившийся интерес к крестьянскому вопросу был обусловлен обострением классовой борьбы. Поэтому круг лиц, обеспокоенных крестьянским вопросом в стране, быстро расширялся. Среди них оказалось, как и следовало ожидать, немало «власть предержащих». Задумалась над ним, едва вступив на престол, Екатерина II.
Екатерина писала о первых годах своего царствования: «…внутри империи заводские и монастырские крестьяне почти все были в явном непослушании властей, и к ним начинали присоединяться местами и помещичьи…» Императрица подсчитала, что «бунтующих» заводских крестьян насчитывалось 49 тыс., монастырских — 100 тыс., помещичьих — 50 тыс. человек. Умная и дальновидная, она предчувствовала «грядущую беду», представляя ее в виде «бунта всех крепостных деревень», который «воспоследует», если все сохранить по-старому. Вот почему в своем знаменитом «Наказе», обращенном в Комиссию по составлению Нового уложения, Екатерина выступает против «жестокостей», «зла безмерного», за ограничение помещичьего произвола и поборов и т. п. Императрица считала такие меры необходимыми потому, что они помогут смягчению «ожесточения» крестьян против «порядка установленного» и прекращению «обороны рабов», т. е. классовой борьбе крестьян. В письме генерал-прокурору А. Вяземскому она писала: «Если мы не согласимся на уменьшение жестокостей и умерение человеческому роду нестерпимого положения, то и против нашей воли сами оную возьмут рано или поздно».
Значит ли это, что Екатерина думала о каких-то серьезных изменениях в положении крестьян? Конечно, нет. Но она, во-первых, тем самым платила дань своему «просвещенному веку», снискивая себе популярность среди передовых умов России и Западной Европы, и, во-вторых, добивалась путем неизбежного распространения слухов о ее словах, намерениях, стремлениях среди народных масс славы о себе как государыне, заботящейся о народе. Но многие принимали всерьез звонкие слова «Тартюфа в юбке», «философа на троне», считали их «аксиомами, разрушающими стены», и, будучи допущенными к обсуждению, «вымарывали» отдельные места в «Наказе».
Между тем следует признать, что, несмотря на кажущиеся разногласия, хор окружавших Екатерину вельмож звучал довольно монотонно. Явно реакционно настроенные приверженцы незыблемости крепостной системы А. П. Сумароков и Е. Р. Дашкова также выступали против тиранов-помещиков, «доморазорителей», которых Дашкова называла просто сумасшедшими, так как они не понимают, что источником их богатства являются крестьяне. Но такие взгляды нисколько не помешали ей в разговоре с Дидро указать на всю пагубность освобождения крестьян, поскольку, по ее мнению, освободить крестьян можно только в том случае, если они будут просвещенными, а просвещенный крестьянин, как думала предшественница Андрея Болконского из «Войны и мира», осознает весь ужас своего положения, который просто недоступен умственному взору забитого, ограниченного, темного, неграмотного крестьянина.
Таким же решительным противником освобождения крестьян выступает и А. П. Сумароков, в одном из писем рисовавший идиллическую картину мирной жизни господ в своих вотчинах и их безмятежного сна, на что умная и циничная Екатерина заметила: «И бывают отчасти зарезаны от своих».
Не приходится говорить о М. М. Щербатове, который так же, как и Дашкова, считал, что свобода крестьян вредна не только для дворянства, но и для крестьян, а всякие попытки крестьян добиться облегчения своего положения следует подавлять самым жестоким образом.
Сторонники относительно прогрессивных идей также оставались приверженцами сохранения незыблемой всей крепостнической системы. Так, например, П. И. Панин полагал, что следует учредить надзор над жадными и жестокими помещиками, ввести норму крестьянских повинностей и запретить продажу в одиночку членов крестьянской семьи, что, по сути дела, не шло дальше известного указа Петра 1721 г., осуждавшего продажу крестьян «врознь», «как скотов», «отчего не малой вопль бывает», но отложившего запрещение такого рода торговли людьми до сочинения нового Уложения, которое так и не было выработано.
С. В. Гагарин считал необходимым разрешить помещичьим крестьянам выкупаться на волю за 250 рублей. Но это могло быть доступно только горстке крестьян; да и выкупаясь крестьянин лишался земли и становился безземельным арендатором.
Ни Панин, ни Гагарин, не останавливаются подробно на мотивах, побудивших их прийти к таким мыслям, но эти мотивы нельзя не связать с «противностями» крестьян.
Гораздо определеннее говорит о причинах, заставивших заняться крестьянским вопросом, И. П. Елагин, в 1766 г. предложивший предоставить землю помещичьим крестьянам в постоянное пользование и ограничить барщинные работы и оброк. Он считал, что таким образом помещики обезопасят себя от справедливого гнева своих крестьян, ибо «истребится в них дикая суровость» и «умалятся разбои и грабительства».
Я. Е. Сивере в своем сочинении «Экономический закон» в связи с кижским восстанием и под непосредственным его влиянием писал, что «не должно налагать на подданного более того, что он может выполнить». Прекрасно понимая значение сопротивления крестьян, крестьянских «бунтов» и «мятежей», Сивере советовал дворянам самим изменить положение крестьян, ибо если крестьяне в процессе борьбы будут добиваться: каких-либо уступок, то это приведет их к мысли о необходимости усиления борьбы с целью дальнейшего улучшения своего положения; и, таким образом, помещики, идущие навстречу крестьянам по инициативе крестьян, а не своей, окажутся сами виновниками «бунтов».
Несколько особняком стоит Д. А. Голицын. В сочинении «О духе экономистов» (1796) и в письмах к А. М. Голицыну (1760–1784) он развил свои воззрения на крестьянский вопрос в России. При этом на первый взгляд кажется, что Голицын не касается вопроса о классовой борьбе русских крестьян как о факторе, побудившем его взяться за перо для составления проекта преобразований русской деревни. Он исходит как будто из явлений чисто экономического характера. Причину «лености» крестьян он видит в крепостном праве и отсутствии у крестьян собственности на землю. Низкая производительность труда («леность») крепостных крестьян, по его мнению, есть следствие незаинтересованности крестьян в результатах своего труда, принадлежащих не им, а помещикам. Д. А. Голицын убежден, что бедность деревни, слабое развитие ремесла и торговли обусловлены крепостным состоянием крестьян. Он полагал, что, «пока существует крепостное право, русская империя и наше дворянство… останутся бедными». В его представлении фундамент благосостояния государства — собственность.
Пожалуй, Голицын шел дальше всех своих современников в понимании причин отсталости России, слабого развития экономики и перспектив исторического развития страны, связывая все это с крепостнической системой и отмечая, что прогресс во всем связан с «правом собственности и свободы» крестьян. Д. А. Голицын возвысился над уровнем своих современников… Правда, под влиянием писем А. М. Голицына он постепенно отказывался от своих первоначальных радикальных мыслей; придя в конце концов к выводу о вредности «общего и повсеместного» проведения преобразований и сведя последние к постепенному освобождению крестьян без земли.