«Ученая дружина» выдержала натиск реакции во времена «верховников», в царствование Петра II. В январско-февральские дни 1730 г. Феофан Прокопович, Татищев, Кантемир, возглавив шляхетство, перешли в решительное наступление на «верховников». И исследователей не должно смущать то обстоятельство, что Татищев писал проект, предусматривающий ограничение самодержавия, как не должно смущать и то, что записка, прочитанная Анне Ивановне, не говорила о безоговорочном восстановлении самодержавия: как и всегда, Татищев учитывал конкретную обстановку. Такова была «ученая дружина», перекинувшая мостик между эпохой преобразований Петра I и «просвещенным абсолютизмом» Екатерины II, предтеча общественно-политических деятелей дворянства второй половины XVIII в., злейший враг «верховников».
Каково же место Верховного тайного совета в русской истории? Мы уже показали, что торгово-промышленная политика «верховников», действия их в отношении государственного аппарата были шагом назад по сравнению с петровскими временами. Это было время господства знати, а во времена Петра II — старой, родовитой знати, потомков боярской аристократии XVII в. Верховный тайный совет уже через год после своего возникновения стал фактически органом двух старинных аристократических фамилий — Долгоруких и Голицыных, игравших огромную роль в политической жизни страны в XVII в., фамилий, родословная которых уходила в далекую старину.
Вся политика «верховников» была направлена к тому, чтобы усилить свою власть, власть феодальной олигархии. Это прекрасно понимал Феофан Прокопович, писавший, что «верховники» совсем не думали учинять «народное владетельство, кое обычно вольною республикою называют, но всю крайнюю силу осьмиличному своему совету учреждали», и вводили аристократический образ правления, «тиранию… или насильство, которая олигархия у еллинов именуется».
В условиях крепостнического строя в России система организации государственной власти господствующего класса, характеризуемая правлением феодальной олигархии, была шагом назад по отношению к петровскому абсолютизму.
Время Верховного тайного совета следует рассматривать как такой отрезок русской истории, когда власть оказалась в руках аристократов, поставивших страну на служение своим фамильным интересам, превративших ее в арену борьбы за власть. Олигархия в лице, по сути дела, двух старинных и родовитых фамилий, казалось, возрождала времена феодальных смут и ссор, «ко́торы» и «нестроения».
В этом отношении справедливо и второе замечание Феофана Прокоповича, что «сколько их (олигархов. — В. М.) есть человек, чуть ли не столько явится атаманов междоусобных браней, и Россия возымет скаредное оное лице, каковое имела прежде, когда, на многия княжения расторгнена, бедствовала».
Действительно, господство олигархов означало бы ослабление России как единого государства, ослабление единого руководства и единого управления, в чем была ее сила, превращение ее в государство типа Речи Посполитой Польской, шляхетской республики, где вечно враждующие между собой можновладные паны превратили страну в некий конгломерат воеводств, в страну вечных рокошей, элекций, бескоролевья, liberum veto и прочих особенностей политического устройства, которые дали возможность появиться известной поговорке: «Польша стоит беспорядком». Этот порядок был лучшим средством для разрушения Польши и привел к тому, что аристократы погубили Польшу[53]. Между тем самодержавие как форма организации государственной власти несравненно больше обеспечивало прогрессивное развитие и усиление военной мощи страны.
Глубоко был прав А. С. Пушкин, когда в своих «Заметках по русской истории XVIII века», говоря о событиях 1730 г., не сочувствует «борению аристократии с деспотизмом», утверждая, что победа «аристократии» привела бы Россию к «чудовищному феодализму» и способствовала бы сохранению крепостного права. Он писал: «Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили бы или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных».
Характерно, что политические убеждения «верховников» в значительной мере представляли собой результат ознакомления их с устройством государственных учреждений и сословий за рубежом. С одной стороны, они тяготели к старине, хорошо знали свои родословные, уходившие ко временам Рюрика и Гедимина, ревниво составляли «Бархатную книгу», занося в нее родословные росписи бояр, как это делал В. Д. Долгорукий, гордились делами своих отцов, дедов и прадедов, третировавших «рабо-царя» Бориса Годунова, «обиравших» на престол на Земском соборе первого Романова, подавлявших восстания Степана Разина и Кондратия Булавина; с другой — они совсем не собирались вновь заходить «стопно», в горлатных шапках, отпускать бороды, заседать в боярской думе. Они были уже приобщены к «чужебесию». Князь Яков Федорович Долгорукий, знаменитый «правдолюбец», человек консервативных убеждений и ярый враг многих новшеств, изучал в Швеции государственное устройство, законодательство и историю. Его брат, Григорий, восемнадцать лет был послом в Польше и нагляделся польских аристократических порядков. Дмитрий Михайлович Голицын замечательно сочетал в себе любовь к родной московской старине, к старинным русским обычаям с европейским образованием, с сознанием того, что реформы неизбежны, как неизбежно введение наук и новых политических порядков. Человек бывалый и многоопытный, он был типичным аристократом и сторонником аристократического образа правления. Не случайно в селе Архангельском он собрал большую библиотеку, в которой немаловажное место занимали книги по истории шведской и английской аристократии.
Все это нашло отражение в «кондициях», в проекте Д. М. Голицына. Таким образом, представители старинных русских боярских фамилий — «верховники» не отворачивались от «заморского», если оно помогало им претворять в жизнь свои олигархические замыслы. Не случайно Англия все время внимательно следила за успехами и неудачами «старорусской партии», как англичане называли Голицыных, Долгоруких и их окружение, стремясь, и не без пользы для себя (достаточно вспомнить экономическую политику «верховников»), опереться на нее и извлечь из этих связей все возможное.
Если без новшеств не обойтись, так уж лучше брать пример с аристократии Англии, Швеции и Польши, чем, как Петр I, окружать себя «худородными» дворянами, устраивать «фамилиярите» с иноземными негоциантами и шкиперами, бомбардирами и плотниками.
Аристократический дух «верховников», их неверие в русский народ, игнорирование и презрение не только к людям «породы самой подлой», «ниже шляхетства», но и к «худородным» дворянам — все это и продиктовало политику «верховников», во всем направленную по линии наименьшего сопротивления. С. М. Соловьев совершенно справедливо писал: «Люди, оставленные России Петром, не имели его веры в способности русского народа, в возможность для него пройти трудную школу, испугались этой трудности и отступили назад… Программа преобразователя показалась слишком обширна; на первый раз отступили от нее».
Какие же события происходили в оставленном двором Петербурге? Оставленная на попечение Бурхарда Христофора Миниха невская столица, естественно, перестала быть центром политической и общественной жизни империи. Экс-столица жила «малыми делами». То Миних устраивал иллюминацию, то показывал «весы без стрелки». А город хирел. Разъезжалось шляхетство, торговля в петербургском порту нарушалась, отпускались мастеровые-строители, свирепствовала полиция, под предлогом борьбы с «корчемством» хватая правых и виноватых, вымогая взятки.
Бурные январские события 1730 г. прошли мимо Петербурга. Ни одна весточка не проникла сюда из окруженной заставами Москвы. Только 16 февраля «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили о манифесте и о прибытии Анны Ивановны во Всесвятское. Однако, вероятно, кто-то из властей был информирован об избрании Анны Ивановны еще раньше, так как 3 февраля Петербург праздновал день ее именин пушечной пальбой.
Возвращения двора Петербург дождался не скоро. Лишь 16 января 1732 г. двор переехал в Петербург. На Невском, близ дома В. Н. Татищева, у специально выстроенной триумфальной арки императрицу встретил Миних, поздравляя с возвращением в Петербург и докладывая о состоянии невской столицы.
Не сразу сложились все те качества правления Анны Ивановны, которые закрепили за ним название «бироновщины». Получив «самодержавство» из рук шляхетства, Анна Ивановна вначале пошла на уступки ему. 9 декабря 1730 г. был отменен петровский указ о единонаследии, учрежден (29 июля 1731 г.) Кадетский корпус, который должен был избавить попавших в него молодых дворян от службы солдатами, указом от 31 декабря 1736 г. срок службы дворян сокращался до 25 лет (введение в действие этого указа отсрочивалось до конца 1740 г., он так и не был реализован за смертью Анны Ивановны), созданы два новых гвардейских полка — Измайловский и Конногвардейский.
Казалось бы, требования шляхетства удовлетворялись, и гвардия не ошиблась в своих расчетах, когда, настороженно встретив во Всесвятском новую императрицу, была приятно поражена ее действиями и тостами за гвардию, полагая, что вернулись времена «полковницы». Но просчитались и гвардия, и шляхетство в целом. Царствование Анны Ивановны обернулось ненавистной «бироновщиной».
Мрачная фигура действительно состоявшего «при боку» вдовствующей герцогини Курляндской Эрнста-Иоганна Бирона давно уже смущала правящие круги России. Не случайно одним из требований «верховников», предъявленных ими Анне, был отказ от Бирона. В Москву въезд ему был строго воспрещен. Но когда было восстановлено самодержавие Анны, Бирон прибыл в Россию. Хитрый и злобный, лукавый и мстительный, жадный и честолюбивый, вкрадчивый и расчетливый Бирон делал карьеру и шел к богатству, не стесняясь в средствах достижения цели. Орудием своей карьеры он избрал Анну Ивановну, которая не чаяла души в своем фаворите. Полуграмотный невежда, он даже на родном немецком языке читал очень плохо, а говорил на курляндском наречии. Единственно, в чем он знал толк, были лошади. Берейтор, неожиданно оказавшийся у власти, он никакой государственной должности не занимал, да и не собирался заниматься государственными делами. Ему хватало его придворного чина обер-камергера и безграничного влияния на императрицу. Права он получил, обязанности должны были пасть на других лиц из окружения императрицы. По этим соображениям («чтобы не читать ея величеству прошений, донесений и других бумаг») и глубоко презирая Россию, он даже не хотел учиться читать и писать по-русски.
Азартный игрок и страстный любитель лошадей Бирон требовал денег, и деньги вместе со званиями сыпались на него, как из рога изобилия.
Под стать фавориту была и императрица. Дочь незаметного Ивана Алексеевича, одно время соправителя Петра I, она осталась при дворе дяди и стала герцогиней Курляндской благодаря своей матери, деятельной и настойчивой царице Прасковье Федоровне. Про двор своей невестки Петр говорил, что это «госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов».
В загородном доме матери Прасковьи Федоровны на Фонтанке, у Лештукова переулка прошла юность Анны Ивановны. Набожная, суеверная, неразвитая, необразованная Анна Ивановна отличалась самодурством и строптивостью, любила низкопробные развлечения, шутих и карликов, юродивых и скоморохов. Императрица то смотрела «дивих» людей, то затевала чехарду, то отправлялась на «машкерад», то устраивала фейерверк, то глядела на слонов, то стреляла из ружья ворон. На все ей хватало времени и сил. Не хватало только на «резолюции», на государственные дела. До 37 лет просидевшая у себя в Митаве, в Курляндском захолустье, она теперь стремилась наверстать упущенное.
Чуждая России, Анна Ивановна, опасаясь «верховников» и шляхетства, приблизила к себе импортированных ею курляндских и прочих немцев.
Немцы, прибывшие из европейского медвежьего угла, каким в те времена была Курляндия, стали играть большую роль. «Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов», — совершенно справедливо писал В. О. Ключевский.
Так «августейшая пустота» — Анна Ивановна подготовила «бироновщину».
Чем же было обусловлено засилье немцев при дворе Анны Ивановны, рост их влияния на политическую жизнь страны? Сказалась та неразборчивость в деле приглашения иноземцев на службу в Россию и то отношение к «заморскому», которое характеризует Петра I. «Кашица», по образному выражению А. К. Толстого, «заваренная» государем Петром Алексеевичем из «заморских круп», оказалась и «солона», и «крутенька», и вот пришлось ее расхлебывать «детушкам». Пока был жив Петр I, Миних копал Ладожский канал, а Остерман скрипел пером в Иностранной коллегии и неплохо выполнял поручения императора. Когда Петр скончался, сдерживающее начало отпало, верхушка дворянства уже привыкла смотреть на иноземное как на отличное, превосходящее свое, отечественное, русское, а на иностранцев — как на людей всесведущих. Сказалось и стремление знати «послабить», «облегчить», «уволить» — пусть немцы трудятся в коллегиях и канцеляриях, пишут бумаги, записки и т. д. Надо «отдохнуть» от треволнений и энергичной деятельности петровской поры. Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что внутри господствующего класса дворянства шла борьба между «верховниками» и шляхетством. Ею и воспользовались иностранцы для того, чтобы влиять на правительственные круги и использовать государственную машину в личных целях. «Если бы мы все, русские, меж собою любовь хранили и содержали, то ничего бы у нас иноземцы сделать не могли», — подчеркивал кабинет-министр Анны Артемий Петрович Волынский. «Нам, русским, хлеба не надо; мы друг друга едим и тем сыты бываем», — говаривал он.
Вот почему, по образному выражению Ключевского, «немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении. Этот сбродный налет состоял из „клеотур“ двух сильных патронов, „канальи курляндца“, умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольда, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника. При разгульном дворе, то и дело увеселяемом блестящими празднествами, какие мастерил другой Левенвольд, обер-гофмаршал, перещеголявший злокачественностью и своего брата, вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа».
Гвардия и шляхетство могли скоро убедиться в том, что они жестоко просчитались. Вновь созданный Измайловский гвардейский полк, названный так по любимому подмосковному селу императрицы Измайлову, попал под командование не Михаила Михайловича Голицына, навербовавшего в него 2 тыс. солдат из украинской шляхты, а обер-шталмейстера Левенвольда, который стал его полковником. Подполковником в Измайловский полк был назначен наемник-профессионал, шотландец Кейт, перешедший в русскую армию из испанской. Офицеров набирали «из лифляндцев, эстляндцев и курляндцев и прочих наций иноземцев». Ни один русский дворянин в первое время существования полка не попал даже в его солдаты. Таков был Измайловский гвардейский полк, своими «светлицами» (казармами), домами и службами занявший целый район Петербурга с его Измайловским проспектом и улицами-ротами. То же самое имело место и при создании конной гвардии, в офицерских квартирах и «светлицах» которой, построенных у Смольного, слышалась не столько русская, сколько немецкая речь. В Кадетском корпусе более четверти учеников были все те же вездесущие лифляндские и эстляндские немцы, а учебные занятия характеризовались тем, что русскому языку обучалось 18 человек, а немецкому — 237, многие кадеты знали польскую и всеобщую историю «до короля Магнуса», а русскую историю знал… один кадет (!). Указ о сокращении службы дворян остался на бумаге.
Содержание двора Анны Ивановны обходилось в огромную по тем временам сумму — в 2 млн. рублей золотом в год. Для сравнения отметим, что на содержание Академии наук и Адмиралтейской академии тратилось 47 тыс. рублей в год, а на Медицинскую канцелярию — 16 тыс. Безумная роскошь при дворе, когда балы сменялись маскарадами, маскарады иллюминациями, иллюминации снова балами и т. п., требовала колоссальных затрат от дворян, которые были «приняты ко двору». «Машкарадное платье всегда переменялось», нужны были драгоценности, наряды, парфюмерия, все это стоило денег, и очень больших.
Для того чтобы не ударить лицом в грязь, нужно было шить роскошные платья, держать лошадей, заказывать дорогие кареты. Приходилось продавать и закладывать деревеньки. И дворянство вздыхало, вспоминая простоту и скромность двора Петра Великого.
Иностранные дипломаты писали, что трудно себе представить роскошь, которая царит при дворе русской императрицы. «Я был при многих дворах, — писал один из них, испанский посол де Лириа, — но могу уверить, что здешний двор своей роскошью и великолепием превосходит даже самые богатейшие, не исключая и французского». Английский резидент Рондо, отмечая фантастическую роскошь двора, подчеркивает, что императрица «не думает ни о чем ином, как о том, чтобы собрать вокруг Бирона и его брата богатства и почет». Чего стоили одни январско-февральские празднества 1740 г., завершившиеся знаменитой свадьбой шутов — князя Голицына и вдовы Бужениновой в Ледяном доме, построенном академиком Крафтом из льда на Неве между Зимним дворцом и Адмиралтейством. Ледяные палаты и гроты, ледяной слон, извергающий из хобота горящую нефть, изваяния из льда — всюду лед, лед, лед. И среди ярких огней, переливавшихся уральскими самоцветами на льдинах тридцатипятисаженного Ледяного дома, горели костры и жались жалкие фигурки согнанных велением императрицы из разных концов страны самоедов и лопарей, чувашей и татар, черемисов и мордвы и других «инородцев», составлявших свадебный поезд шутов. А где-то на набережной, в стороне, взирали на веселье господ толпы «простонародья».
[53] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 22. С. 23; Т. 16. С 164.