— Жалкие сплетни, — заявляет она. — Думаю, что суду и слушать их нечего. Я даже опровергать всего этого не собираюсь. Ниже моего достоинства. Я просто хотела, чтобы Свекольникову пристыдили и она извинилась…
— Если надо, извинюсь, — спокойно говорит Свекольникова, доставая из кармана горсть семечек. — Только доказать надо.
Наступает пауза. Из зала кто-то бросает реплику:
— Верно тетка говорит. Что она извиняться будет, когда ей самой неясно?..
— Сейчас все проясним, — произносит председатель. — Товарищ Петухова, хоть вы и не собирались опровергать, но без этого нельзя. Здесь суд. Так что скажите…
Лицо Петуховой вспыхивает злым румянцем, слезы моментально просыхают.
— Хорошо, — с подчеркнутой готовностью говорит она. — Если мне не верят… Если меня вынуждают… Хорошо! Но это мое дело. Кормлю его я, а не Свекольникова. Не перебивайте! Надо же ему в институт поступить! А если вечером к нему товарищи придут, не вижу ничего плохого. Пусть развлечется. Разрядка нужна. Он целыми днями так готовился!
— И не привяли в институт?
— Нет. Не повезло.
— А откуда он телеграммы присылал?
— Вас, товарищ председатель, телеграммы смущают? Вернее, их форма? Ничего тут особенного нет. Надо сказать, эта баба хоть и говорит, что память у нее слабая, но запомнила все точно…
— Я не баба, — вставляет Свекольникова. — Я женщина. И притом советская…
Петухова презрительно смотрит на Свекольникову и продолжает:
— Да, телеграммы были такие. И из Свердловска, и из Новосибирска. Это мой Вася в институт поступал. И сообщал родителям, как идут дела… Но его постигла неудача. Что же касается разных там двусмысленных слов, которые Свекольникова приводила, так это у Васи такая манера выражаться…
— А почему он вдруг отправился в путешествие? Не захотел жить вместе с родителями?
— Нет. Идея была моя, — говорит Петухова. — Просто я узнала, когда в какие институты есть прием, когда бывают доборы. Ну, и где конкурс поменьше. Пусть Вася поступит, а потом можно и в Москву перевести…
— Выходит, командировка от мамы, — замечает один из членов суда. — Двадцать шесть рублей суточных плюс гостиничные и проезд. Или даже пролет, чтобы успеть…
— Ну, уж это мое дело. Мать ничего не должна жалеть…
Картина постепенно проясняется. Сын Петуховой сдавал экзамены в технологический и в рыбный, в медицинский и педагогический. Но всюду его преследовали неудачи, даже там, где конкурс поменьше. Не помогли п новейшие средства передвижения — самолеты. Не возымели действия спасательные звонки из столицы. Молодой Петухов, как по велению судьбы, снова и снова засыпался.
— А где же он сейчас? — спрашивает председатель суда.
Петухова кусает губы, на глазах опять появляются слезы.
— Мой мальчик поступил так, как я не ожидала. Взял и подписал договор о найме на работу. Уехал на Колыму, в Магаданскую область. Самовольно. На три года. Рабочим. В какую-то геологическую партию. У отца чуть ли не инфаркт!
Председатель тихо переговаривается с членами суда. Потом он встает и говорит:
— Гражданке Свекольниковой Лукерье Гавриловне, одинокой, беспартийной, работает в овощном магазине, живет на седьмом этаже, суд объявляет общественное порицание и предупреждает ее: пусть не сплетничает, не подслушивает.
— Не буду, — решительно обещает Свекольникова. — Ковер на стену повешу. Радио заведу, чтоб разговоры эти петуховские меня с толку не сбивали…
— А Петуховой укажем, что сыну она подсказывала путь неправильный. Зачем же из человека тунеядца делать? Хорошо, что он одумался. Такой самовольный поступок только приветствовать можно. Если бы здесь был не суд, мы бы от имени собравшихся телеграмму ему послали!
— Молодец парень! — подтверждают из зала. — Решил расстаться с дружным коллективом своей квартиры…
Последними из зала суда выходили Свекольникова и дворничиха.
— Я, конечно, Ваську зря обидела, — самокритично призналась Свекольникова. — Но дело-то, видишь, как обернулось! Все-таки нечисто у этих, у Петуховых…
— Да, мусору еще много, — неопределенно заключила дворничиха.