— Вылакали? — разразилась криком Авдотья. — Ни капли не оставили, погибели на вас нет! Откуда хочешь доставай водку!..
На шум из дома вышел Яковлев. Стоя на крыльце, он спросил:
— Что тут стряслось? Это мы вчера с письмоводителем опохмелились. А зачем тебе водка?
— Зачет, зачем?.. — шумела на весь двор Авдотья. — Залил глаза и ничего не видит. Погляди на своего сына.
— А чего мне на него глядеть-то? — Яковлев подошел к Федорке. — Эва, где это тебя угораздило?
— Это Федор хлыстом…
Авдотья хотела что-то сказать, да так и осталась с открытым ртом. Глаза ее полезли из орбит, лицо вытянулось, побледнело.
— Видали разбойника?.. — визгливо закричала она. — Разжирел на нашей простокваше, силу некуда девать, так он на ребенка с дракой полез… Изувечил!.. Слышите, люди, изувечил!.. Теперь моя очередь!.. Не сегодня-завтра придет и задушит!.. — Авдотья подскочила к мужу и схватила его за шиворот. — Это ты во всем виноват, ты!.. Женил его на этой змее, дочери Харатаева, белоручке. Все имущество им, наверно, отпишешь, меня с сыном по миру пустишь!
Яковлев оттолкнул жену. Лицо и толстая шея его налились кровью.
Авдотья не умолкала:
— Свой норов на мне показываешь, а одного батрака не можешь обуздать. А еще улусный голова!.. Да какой из тебя голова? Тряпка.
— Перестань! — заорал Яковлев.
— Не перестану!.. Этот разбойник чуть не убил моего ребенка, а я должна молчать?..
— За что он тебя ударил? — стараясь перекричать жену, спросил Яковлев.
— Я к его жене… — Федор шмыгнул носом, совсем как мальчишка. — А он…
— Опять напроказил? — У Яковлева задрожали губы.
— Нет… Только собирался…
— К жене батрака полез. Как тебе не совестно? Так тебе и надо.
Авдотья обняла сына и, зло глядя на мужа, сказала:
— Только и знаешь, что ругать ребенка из-за каждого пустяка. А тому разбойнику, наверно, спасибо скажешь.
— Пусть не трогает чужих жен, — сердито ответил Яковлев.
— Ах, бедненькая, от нашего сына чуть не понесла. Жена… Какая она жена? Да ведь у нее ни стыда, ни совести! Да с такими только так и надо!.. Ну, чего стоишь, открыв рот? Вызови его, составляй бумагу и в карцер!
Яковлев стоял в нерешительности. Он понимал — Федорке поделом попало, но не прощать же Федора?
— Кто-нибудь видел, как ты к ней лез? — спросил он.
— Нет, никого не было.
— Ты никакой женщины в глаза не видел… Понял? Будут спрашивать, не признавайся.
Федорка ухмыльнулся:
— Понял.
Авдотья завязала лицо сына гарусным платком с бахромой.
Яковлев растолкал письмоводителя Сидора — он спал с похмелья в дальней комнате — и ввел его в курс семейного события.