Наступила осень с холодными, пронизывающими ветрами, дождями и мокрым, быстро тающим снегом. В юрте, не переставая, топили печку.
Авдотья определила. Майю на новую работу — убирать из хотона коровий навоз.
Вскоре пришла зима со снежными буранами и лютыми морозами. Дни становились все короче и короче. С раннего утра до поздней ночи Майя находилась в хотоне. Она едва успевала вычистить навоз из-под сорока коров и через узкое окошко выбросить его во двор.
Возвращалась Майя в юрту усталая, разбитая, едва передвигая ноги. Ее покачивало, тошнило, сильно кружилась голова.
Единственное ситцевое платье Майи сопрело от пота, расползлось. Об этом проведала старуха Федосья — девушки ей рассказали — и однажды, оставшись в юрте наедине с Майей, подозвала к себе молодую женщину, приласкала ее и стала ощупывать лицо, руки, платье.
— Ты очень похудела, доченька, — кожа да кости, — заметила Федосья. — Тебе надо больше есть. Богачи любят батраков здоровых. — Она вытащила из-за пазухи сверток и протянула Майе.
— Что это, бабушка?
— Платье, доченька. Возьми. Я его заработала у одних богатых людей, всю жизнь батрачила у них и вот заслужила. Бери, не стесняйся. Мне, старухе, оно ни к чему, а ты молодая.
Майя прижалась к старухе и заплакала. Федосья гладила ей волосы, целовала в мокрые от слез щеки и тоже беззвучно плакала.
Платье было голубенькое, ситцевое, немного поношенное. Федосья умолчала, что эту одежду справил ей Яковлев за то, что она много лет убирала в хотоне навоз.
Платье Федосьи было к лицу Майе, и она не находила слов для благодарности. Теперь есть в чем показаться на люди.
Федор давал Майе свой жеребячий полушубок, чтобы она могла пройти из юрты в хотон и обратно. Работала она даже в самые большие морозы в одном платье, находясь в хотоне до тех пор, пока Федор не приходил с работы или не присылал ей свой полушубок.
Приближался афанасьев день — в этот день, по-якутским поверьям, у мифического быка, символизирующего зиму, отламывается один рог. Ночи становились короче. А в хотоне было темно весь день. Маленькие заледенелые окошки не пропускали дневного света. Но когда дверь распахивали и яркий свет врывался в хотон, у Майи резало в глазах, от чистого воздуха кружилась голова, сердце гулко стучало.
Хозяйка в хотон не заглядывала — там стоял тяжелый дух, — зато выходила во двор и каждый день осматривала коров.
— У коров бока в навозе! — кричала она на батрачек. — В хотоне навоз не убираете. Если не будете чистить из-под коров, зубами заставлю скот чистить, вместо скребниц.
Забурлила весна. Вешние воды залили все низины, образовав небольшое озеро. Коров стали выпускать во двор — их все труднее и труднее было держать в помещении.
В одни из таких дней в хотон, задыхаясь, вошла хозяйка. Майя как раз сгребала в кучу навоз, чтобы через окошко выбросить его во двор.
— Ну, белоручка, — обратилась она к Майе, — научилась навоз убирать? О-о, так не пойдет. Что ж ты навоз оставляешь? На язык-то ты бойкая, а руками что-то не очень. Вот заставлю тебя языком слизывать.
Майя, воткнув в навоз лопату, стояла, не говоря ни слова. С потолка все время капало, и было просто невозможно убрать лучше.
— Ты что, боишься испачкаться? Так платье на тебе как будто не шелковое.
— Сейчас весна, а в хотоне тесно…
Авдотья не дала ей закончить:
— Тесно? Почему же ты не построила мне хотон попросторнее?! «Тесно» — и скажет же такое! Не забыла, как мой сын к тебе сватался: не понравился. Так вот теперь поработай у него батрачкой. Вот сгною тебя здесь в хотоне!..
«Так вот почему она меня возненавидела с первого дня! — подумала Майя. — Не может простить мне, что я не вышла замуж за ее вислогубого Федорку».
— Как вам не совестно так издеваться надо мной? — не смолчала Майя. — Мучаете и унижаете женщину только за то, что она не согласилась стать вашей невесткой.
Авдотья вся затряслась и побагровела, словно ее ударили по лицу. Она подняла вверх кулаки и закричала:
— Это ты меня совестишь? Да ты на себя оглянись! Бросить дом богатых родителей и увязаться за батраком, у которого, кроме вшей… Да ты должна в ноги мне поклониться, что я тебя с этим голодранцем приютила!
Хозяйка вышла, а Майя оперлась о стену ноющей спиной и схватилась руками за голову. Она готова была кричать от боли обиды за свою судьбу.
На полях стаял снег.
Буйное половодье хлынуло в Лену, и река, казалось, вскипела, затопляя острова. Песчаные вершины холмов едва виднелись из-под воды, а потом и вовсе исчезли, пряча под белой пеной жидкие кустарники. Взломанные льды с шумом и грохотом неслись по течению. Река стонала, буйствовала, и казалось, нет на свете силы, способной укротить ее.