— А это тебе на шаровары.
— Не иначе, белены объелся, — захихикал Юхим, скрывая обиду. — На рубашку, на шаровары. А у самого заплата на заплате.
Кузя, не обращая внимания на слова Юхима, стал заворачивать сукно и ситец. Пальто завернул отдельно.
— Сейчас ты мне, дед, напишешь расписку и получишь товар.
Все притихли, ничего не понимая.
— А это что за хреновина такая? — настроился на шутливый тон Юхим. — Расписка?
— Бумажка. Записка.
— Неграмотный я, Кузя.
— Попроси написать, кто грамотный.
— Я не нищий, чтобы просить! — вдруг вспылил старик.
К прилавку подошел младший сын Семена Серкина — восемнадцатилетний парень, высокий, ладный. Звали его Алешей.
— Я грамотный. Говори, что писать?
— Пиши: «Расписка… Мною получено из лавки…» — Кузя диктовал без запинки, словно он всю жизнь то и делал, что сочинял вот такие бумаги, которые сходят за деньги.
Юхим, вместо подписи, приложил к бумажке палец и протянул ее Кузи.
— Держи.
Кузя подержал расписку в руках, словно сотенную, и спрятал в ящик:
— Вот тебе, отец. Носи на здоровье.
— Так ты не шутишь? — Юхим заморгал глазами. — Го-осподи… Без денег?..
— Без денег. Бери.
Женщины развернули большой сверток, набросили пальто на плечи Юхима.
— Приходи, дед, когда стемнеет, — сказала рыжеволосая молодуха со вздернутым носом. — Я тебе пуговицы переставлю.
— Она переставит! — забасила другая женщина, полногрудая, крупная. — Так что задохнешься…
— …Под подолом, — уточнил молодой мужик с небритым лицом и первым засмеялся.
— Ой, страсти-то какие, — метнув на небритого лукавый взгляд, ответила рыжеволосая. — Ты-то не задохнулся!..
Лавка вздрогнула от хохота.
— А шаровары мне сошьешь, Дарьюшка? — вдруг окрепшим голосом спросил Юхим.
— Сошью, дед, и шаровары, и рубашку. Приноси.
У выхода Юхим обернулся, поклонился Кузе:
— Спасибо тебе, добрый человек! Век помнить буду твою доброту.
— Советскую власть благодари, дед, — дрогнувшим голосом ответил Кузя. — Это все она…