Майя встала и приоткрыла дверь.
— Тебе надо выспаться, не то завтра весь день будешь недомогать.
Сама она попробовала задремать, но, почувствовав неладное, набросила на плечи платок, подошла к Семенчику и села у изголовья:
— Тебя что-то тревожит? Не скрывай. От матерей грешно скрывать правду. Ты нездоров? Или случилось что?
— Да нет, мама. Просто не спится почему-то.
— Может, неприятные новости?
— Наоборот, новости одни приятные. Жизнь хорошая начинается.
— Я боюсь, сынок, как бы власть опять не переменилась. Если что-нибудь услышишь, не скрывай от меня.
— Что ты, мама, конечно, не буду скрывать. — Семенчик ласково обнял ее.
— Не дожил твой отец до светлых дней. Увидел бы, как ты вырос…
— А может, он жив, — попробовал он ее утешить.
— Был бы жив, нашел нас. Я еще надеялась: вернется… А сколько лет прошло. — Майя тяжело вздохнула. — Теперь уж ясно, нет человека.
— Мама, я тебе не рассказывал, что побывал в Намском улусе? Жил у Толлора.
Майя выплеснула руками:
— Так что же ты молчишь? Как там Николай? Жив, здоров?
— Все живы, здоровы. Отца нашего вспоминают. Толлор рассказал мне, как сожгли дом, который от головы Яковлева перешел к нам.
— Нашли о чем вспоминать, — печально сказала Майя. — Жена Яковлева не померла?
— Говорят, жива. Сын ее в колчаковской милиции служил.
— Торговлю этот негодяй бросил?
— Не знаю. Я его видел в Кильдемцах, у купца Иннокентия.
— Разговаривали?
— Что ты! Узнай он, что я сын Федора Владимирова, конец бы мне. Я ночью убежал… — И неожиданно, без всякого перехода, Семенчик спросил: — Мама, Настя шараповская тебе нравится?
— Настя? — насторожилась Майя. — Я ее мало знаю. Когда мы жили у купца, почти не видела ее. Она не дома воспитывалась. В Иркутске… У родственников. А что?
— Я просто так спросил… День-то начинается, а я так и не заснул.
Майя положила на голову сына руку, как она делала, когда он был маленьким.
— Приглянулась Настя? — спросила она.
Семенчик не умел лгать, признался:
— Да, мама.
— Потому ты и не спишь?
— Не знаю…