На последней фотографии они целовались.
Они. Целовались.
Они. ЦЕЛОВАЛИСЬ!
Его губы на ее губах. Ее губы на его губах.
Они смотрелись вместе так идеально, словно были двумя кусочками одного пазла. Кусочками, совпадавшими так, как никогда не совпадали мы.
Меня затошнило.
Наконец Трейси представился случай с чистой совестью сказать мне «я же говорила». Рейн написала мне отдельно, в личные сообщения.
Той ночью я рыдала в объятиях Рейн, чувствуя себя униженной, несчастной и обманутой. Моя грудь болела от слез, а из-за икоты я не могла говорить. Рейн успокаивала меня, укачивая вперед-назад, пока мое сердце разрывалось из-за мальчика, который предал меня самым низким и болезненным образом. Она ни разу не сказала, что он не стоит моих слез. Ни разу не указала мне на мои ошибки, как Трейси. Она просто крепко держала меня в своих объятиях, пока я разваливалась на части.
Глава 10
Лэндон
Ты делаешь мне больно.
Я снова и снова прокручивал в памяти слова Шей.
Они превратились в бегущую строку в моем сознании. Она была единственным человеком, которого я никогда не хотел обидеть, и сейчас она страдала — я знал, что должен это исправить.
Я вернулся в Иллинойс спустя несколько недель после того, как пламя в моем личном аду немного утихло. Я хотел увидеть Шей и все ей объяснить. Она этого заслуживала. Она заслуживала узнать причину моего поведения в последние месяцы.
— Ты чертов идиот, — пробормотал я себе под нос.
Я должен был рассказать ей, что произошло. Я должен был впустить ее в свое сердце, потому что знал, что она единственная, кто сможет успокоить мое безумие. И все же какая-то часть меня не верила, что я заслуживаю исцеления.
Несмотря на то что я боролся каждый божий день, депрессия снова начала меня затягивать. После того как я пошел на поправку, смерть отца оказалась ударом в спину, и я снова застрял в паутине отчаяния, не в силах вырваться на свободу. Я пытался это игнорировать. Я притворялся, что этого не существует, но от этого становилось только хуже. Нельзя убежать от депрессии — мне приходилось сталкиваться с ней лицом к лицу, и, когда я набирался сил, чтобы посмотреть ей в глаза, это едва меня не убивало.
Единственным местом, где я чувствовал себя в безопасности, были объятия Шей. Она была моим убежищем. Местом, где я мог быть уязвимым и сломленным. Она была моим раем, а я — ее адом.
Я вернулся к Шей, чтобы с ней поговорить. Припарковав машину, я направился к ее входной двери, держа в руках жалкий букет из Лаффи Таффи и MM’s с арахисовой пастой и наш блокнот. Я уже поднял руку, чтобы постучать, но услышал доносившийся из-за двери смех. Посмотрев в окно, я увидел, как Шей радостно хохочет, запрокинув голову, а рядом с ней стоит какой-то парень. Какой-то чертов парень, держащий руку на ее бедре. Какой-то чертов парень, рядом с которым она смеется. Что еще, черт возьми, за парень?
Я смотрел на то, как он трогает ее ногу, и во мне закипала ярость. Кем он себя возомнил? Я собирался ворваться в дом, когда меня остановил голос:
— Что ты здесь делаешь?
Обернувшись, я увидел Трейси. Она выглядела удивленной.
Я сделал шаг в сторону от входной двери.
— Привет, Трейси.
— Не нужно со мной здороваться, Лэндон. Какого черта ты здесь делаешь? — рявкнула она.
В ее глазах сверкала ярость. Затем она метнула взгляд в сторону окна.
— Тебе нужно уйти, Лэндон. Тебе нужно оставить ее в покое и позволить ей отпустить все то дерьмо, которое ты сделал.
— Трейси…
— Нет. Я серьезно. Ты понятия не имеешь, через что она прошла. Ты понятия не имеешь, сколько ночей она провела, рыдая в подушку, потому что ты ее бросил. Ты понятия не имеешь, сколько раз нам с Рейн приходилось утешать ее из-за того, что ты сделал. Серьезно, Лэндон. Что за хрень?! Она лезла из кожи вон, чтобы тебе помочь, и как ты ей отплатил? Все эти годы она ждала и поддерживала тебя, а ты решил, что имеешь право снова ее уничтожить?
Я поморщился:
— Я знаю. Я ошибся.