Экслибрис. Лучшие книги современности: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этой книге мы видим взросление и достижения Тартт как писателя. В предыдущих работах она уже затрагивала центральные темы романа «Щегол» – утраты, смерть и хрупкость повседневной жизни. Но на этих страницах автор соединила напряженность захватывающего дебютного романа «Тайная история» (1992) со способностью, развитой в книге 2002 года «Маленький друг», – отображать внутреннюю жизнь своих персонажей с исключительной эмоциональной точностью. На самом деле, «Щегол» демонстрирует нам масштабный талант Тартт как писателя, способного и поднимать ряд сложных философских вопросов наравне с великими романистами XIX века, и показывать внутреннюю борьбу персонажей, как это делают многие современные авторы. В то же время она использует инстинктивное чувство настроения и места, чтобы создать предельно четкий портрет Америки в XXI веке. Тартт запечатлела укоренившиеся социальные обычаи жителей Верхнего Ист-Сайда в Манхэттене, ритмы Гринвич-Виллидж и «горячую минеральную пустоту» заброшенного района Лас-Вегаса, полного покинутых жильцами домов, выставленных на торги.

Как и в диккенсовских «Больших надеждах», в «Щегле» описано нравственное и эмоциональное воспитание сироты и некий таинственный благодетель. История начинается с события, которое делит жизнь тринадцатилетнего Тео Декера на «до» и «после»: он с матерью заходит в музей Метрополитен, где выставлена одна из ее любимых картин – «Щегол» кисти Фабрициуса, когда внезапно террористы взрывают бомбу. Мать Тео погибает при взрыве, и в хаосе мальчик импульсивно выхватывает картину из горящих обломков. Картина становится своего рода талисманом любви его матери, и нежелание сына вернуть ее в музей толкает его на серию все более опасных приключений, связанных с наркоторговцами, похитителями предметов искусства и гангстерами.

В этих приключениях Тео сопровождает его новый друг Борис – смешной, грубоватый, полный житейской мудрости парень, чье детство прошло в Австралии, России и Украине. Борис играет роль своеобразного Джека Доукинса[63] для Тео в роли Оливера Твиста. Борис – такой неугомонный, такой раскованный, такой совершенно реальный, – один из тех персонажей, что навсегда остаются в голове.

Некоторые сюжетные события в «Щегле» могут показаться смехотворно надуманными. Но Тартт использует совпадения и невероятные события, как это делал Диккенс, чтобы убедить читателей в непредсказуемости жизни и порой жестокой иронии судьбы. А также – чтобы зародить у них присущую большинству американцев веру в возможность начать все сначала, надежду на то, что никогда не поздно все изменить.

Демократия в Америке

Том первый (1835)

Том второй (1840)

Алексис де Токвиль

В 1831 году двадцатипятилетний французский аристократ Алексис де Токвиль и его друг Гюстав де Бомон отплыли в Америку, чтобы увидеть зародившуюся демократию, которая будоражила их воображение. Результатом девятимесячного путешествия стало классическое исследование Токвиля «Демократия в Америке» – книга, в которой острый репортерский глаз молодого автора сочетался с аналитическими способностями социального историка.

Токвиль, два деда которого были убиты во время террора, последовавшего за Французской революцией, беспокоился о том, что демократия может превратиться в новый вид тирании, но он также признавал демократию и эгалитаризм как веяние будущего. Они с Бомоном путешествовали верхом, на каноэ и пароходе по семнадцати штатам, беседуя с большим количеством американцев. И на основе многочисленных заметок Токвиль написал удивительно умную книгу, в которой поставил точный диагноз душевному состоянию американцев и указал возможности – и опасности, – присущие демократии как форме правления.

За полтора века до того, как социальные сети спровоцировали разделение людей по группам единомышленников, Токвиль описывал склонность американцев вступать в «маленькие частные кружки, объединенные сходством условий жизни, привычек и манер», чтобы «наслаждаться преимуществами личной жизни». Автор опасался, что такой эгоцентризм ослабит чувство долга перед крупным сообществом, открывая путь для своего рода мягкой тирании, которая «подавляет, ослабляет, лишает воли и одурманивает народ». Токвиль предсказывал, что это станет одной из возможных издержек общества, озабоченного материалистическим успехом, где люди настолько сосредоточены на приобретении «мелких и ничтожных удовольствий, перенасыщающих жизнь», что пренебрегают гражданскими обязанностями. Трудно себе представить, писал он, как человек, «полностью отказавшийся от привычки к самоуправлению, может преуспеть в правильном выборе тех, кто им будет управлять».

Токвиль был обеспокоен тем, что антиэлитарность в сочетании с нежеланием тщательно изучать квалификацию кандидата может сделать демократию восприимчивой к «шулерам всех мастей», которые поднимают шумиху, чтобы донести толпе то, что она хочет услышать. Опасность популизма, предполагал он, можно увидеть в действиях президента Эндрю Джексона, которого автор описал как «человека вспыльчивого характера и очень умеренных талантов», противостоящего «большинству просвещенных классов», – человека, который «топчет личных врагов, когда те встают у него на пути», даже с членами Конгресса обращаясь «с презрением, граничащим с оскорблением». Поведение Джексона на посту президента, писал Токвиль, «можно считать одной из опасностей, угрожающих дальнейшей работе этого правительства».

Наиболее резко Токвиль отзывался о двух первородных грехах американцев: «алчности поселенцев», которую поддерживала «тирания правительства», в результате чего были изгнаны и уничтожены индейские племена; и рабстве, которое привело к «беспрецедентным зверствам, показывающим, что законы человеческие полностью извращены». Токвиль предсказывал, что рабство может привести «к самой ужасной из гражданских войн».

Среди бесчисленного множества других предсказаний, вошедших в книгу «Демократия в Америке» – многие из них стали зловещими пророчествами, – есть и слова о том, что в ближайшие годы две нации якобы «отмечены волей Небес, чтобы влиять на судьбы половины земного шара». Это Америка, дающая «свободный простор неуправляемой силе и здравому смыслу народа», и Россия, сосредоточившая всю «власть общества» на своем правителе. «Главное орудие первой – свобода, второй – рабство».

Властелин колец

Братство кольца (1954)

Две крепости (1954)

Возвращение короля (1955)

Дж. Р. Р. Толкин

Представляя себе сюжет «Властелина колец», я не думаю о фильмах Питера Джексона. Мне на ум приходит серия книг, выпущенных в 1965-м в издательстве Ballantine Books с очаровательными обложками американской художницы Барбары Ремингтон в стиле народного искусства. На этих обложках можно увидеть цветущее дерево, символизирующее райскую идиллию Шира («Братство Кольца»), горный пейзаж с ордой злых черных существ, летающих по небу («Две башни»), и зловещую Роковую гору, извергающую огонь, у подножия которой бродят ужасные твари («Возвращение короля»).

Я не помню точно, как работало сарафанное радио в те дни, когда еще не существовало Интернета, но в конце 1960-х романы Толкина, казалось, читали все крутые дети в школе, их старшие братья и сестры. Тогда «Властелин колец» был тем, чем станут романы о Гарри Поттере десятилетия спустя. Дети называли питомцев Фродо и Гэндальфом, спорили (это считалось серьезной интеллектуальной беседой), был ли Гитлер прообразом Саурона, а разрушительная сила кольца – метафорой взрыва атомной бомбы.

В детстве нас завораживало вселенское противостояние добра и зла, а еще нам нравилось, что герой истории – не рыцарь в сияющих доспехах или один из точеных красавцев-воинов, изображенных на греческих вазах, а невысокий добросердечный сирота из маленького городка. Мы не знали, что Толкин был профессором среднеанглийского и англосаксонского языка, или что «Властелин колец» опирался на легенду о Граале, «Беовульф» и собственный опыт Толкина в качестве солдата во время Первой мировой войны. И мы не ведали, что эта история – почти идеальное воплощение мифического шаблона, который Джозеф Кэмпбелл назвал «путешествием героя»[64].

Две вещи о «Властелине колец» поразили меня в свое время. Во-первых, насколько точное представление я получила о Средиземье: Толкин создал мир с собственной историей, географией, языками и культурами – место, ставшее необычайно осязаемым для меня. На самом деле я избегала смотреть экранизацию «Властелина колец», потому что не хотела, чтобы кинематографические образы вытесняли яркие, мельчайшие детали карт Средиземья, начертанные в моей голове словами Толкина.

Вторая причина, по которой меня так впечатлил «Властелин колец», связана с его концовкой. Да, кольцо уничтожено, Саурон побежден, и мир в Шире восстановлен, но нет никакой гарантии, что темные времена – «Великая опасность» – однажды не вернутся в Средиземье. И Фродо не может просто зажить в Шире прежней жизнью: его изменило долгое путешествие. Усталый, все еще страдающий от полученных ран, он покидает Шир в конце истории, отправившись в путь с Бильбо, Гэндальфом и множеством эльфов в Бессмертные Земли на Западе. Шел 1968 год – время, когда многие из нас впервые осознали, что ужасные вещи, происходящие в мире, уже не исправить, – и даже в тринадцать лет финал «Властелина колец» казался мне более реальным и правдивым, чем обычные счастливые концовки многих других прочитанных книг.

Письма Винсента Ван Гога

Его картины узнаешь с первого взгляда: залитые солнцем пейзажи на полотнах времен пребывания на Юге Франции, фосфоресцирующие звезды, кружащиеся в ночном небе, пучок сияющих ирисов, освещающих сад, стая ворон, летящих над золотым пространством пшеничных полей под грозовым небом.

На самом деле слова, описывающие французского художника Эжена Делакруа и заученные Винсентом ван Гогом, прекрасно применимы к самому Ван Гогу: у него было «солнце в голове и гроза в сердце».

Страстный любитель книг, Ван Гог был одаренным писателем. Он перенес на бумагу подробности своего творческого процесса – а в некоторых случаях и историю создания отдельных картин – в сотнях писем. В том числе более шестисот пятидесяти он отправил брату Тео, который часто служил для художника единственным источником творческой, эмоциональной и финансовой поддержки.

Эти письма походят на дневниковые записи – неотредактированные, подобные потоку сознания слова обо всем, что Винсент рисовал, зарисовывал, читал, видел, думал. С невероятной прямотой он повествует о своем одиночестве, депрессии и бесконечных поисках смысла жизни. «Может быть, в твоей душе и пылает жаркий огонь, – писал он в 1880 году, – но никто никогда не приходит погреться у него, прохожие видят лишь слабый дымок из трубы и идут дальше».

Ван Гог занялся рисованием после неудачной попытки стать пастором, как отец. Искусство, как Винсент понял, помогало заполнить духовную пустоту в сердце, и его письма стали удивительным рассказом о преданности обретенному призванию и железной воле в стремлении научиться рисовать. Он боролся с неодобрением семьи, пренебрежительными замечаниями первых наставников и неутешительным отсутствием покупателей картин.

В письмах Ван Гог упоминает художников, у которых учился (Рембрандт, Милле, пуантилисты и японские граверы), и писателей, которыми восхищался (Шекспир, Золя, Диккенс, Джордж Элиот). Он размышляет о цвете и свете, об экспериментах с новыми техниками, говорит о разочаровании в ремесле. «Я так хочу создавать красивые вещи, – писал он Тео в 1882 году. – Но красивые вещи требуют усилий… и разочарований, и настойчивости».

Читая эти письма, мы понимаем: Ван Гог хотел стать художником, непрерывно изучая чужие работы, он усвоил и переработал в уме уроки, полученные в музеях, – и создал собственный необыкновенный и изменчивый стиль.

Письма с набросками некоторых из его самых известных картин – неотъемлемые спутники его творчества. «У меня есть определенная обязанность, – писал он Тео в 1883-м, – после прожитых на свете тридцати лет» оставить о себе «в знак благодарности определенную память в виде зарисовок или картин».

Лишь краткий миг земной мы все прекрасны (2019)

Оушен Вуонг

[63] Юный карманник, персонаж «Приключений Оливера Твиста».

[64] Согласно Дж. Кэмпбеллу, у всех мифов есть единая структура сюжета – «путь героя»: несколько стадий путешествия, прежде чем миф достигает своего апогея и герой становится собственно героем.