— Да что случилось? — не понял Роман.
— А то и случилось… Как это, по-вашему… Помираю я.
— Это как с тобой такое случиться может?
— Так вот значит и может.
— Кто же тогда за домом, за Богданом приглядывать будет? — попытался Роман разрядить гнетущий домового разговор.
— А я тебе о чём! Помер Богдаша, ещё весной помер. Рак его доел, да горiлка. Он как Колю схоронил, пил много, да всё себя клял, что из-за денег сгубил племянника, а теперь дом пустой, никому не нужный, и обо мне никто не вспоминает.
— Что-то не пойму я тебя… Из-за того, что о тебе не вспоминают, помирать собрался? От обиды что ли?
Старичок горько вздохнул.
— Ты человек хороший, потому и меня видишь, но глупый… Потому что совсем не слышишь. Я же тебе объясняю… Ты, чтобы жить, что делаешь?
— Как что, — совсем запутался Роман. — Как все обычные люди… Дышу, ем, сплю, думаю, да мало ли ещё чего.
— То-то и оно. У нас по-другому устроено. Как тебе объяснить… Думы ваши — наша каша. Мы питаемся мыслями или думами о нас, а если некому думать, то, считай, от голода умираем. Это ведь как память ваша. Ты вот что о своём прапрадеде знаешь?
Роман пожал плечами.
— Видишь, ты даже имени его назвать не можешь, словно он и не жил никогда, а мы всех своих знаем, и от первых память в себе несём, и о тех, с кем рядом жили, потому и невозможное для вас, нам обычное. Только вы, люди, ещё этого понять не можете. Живёте как дети малые, а мы вас оберегаем. Не будет вас, нас тоже не будет, потому и говорю, моё время тоже скоро закончится.
— Что-то подобное я уже слышал, про старых Богов от норвегов, убивших племянника Богдана…
Старичок словно съёжился от слов Романа.
— Они другие, они злые. Мы людям помогаем, подсказываем, от опасностей отводим… Мы у вас, как вы называете, «интуиция» или «Ангелы Хранители»… это как вам удобнее. Только не все из вас нас понять могут, а тем более видеть, потому никогда с ними нас не сравнивай, там другие силы работают.
— А по мне, так одно и то же. Что им, что вам, насколько я понял для того, чтобы жить, людские эмоции нужны.
— Это не одно и то же, глупый ты человек, — начал злиться старичок. — Вода это что, жидкость?
— Ну да.
— Ты её пьёшь, чтобы жажду утолить и тебе хорошо… Чернила тоже жидкость, но, если тебя чернилами напоить, вряд ли тебе хорошо будет. Так вот, мы — это вода, а они — это чернила, и вообще, горе у меня, а ты с вопросами дурацкими пристаёшь.
— Ладно, больше не буду, — извинился Роман. — Давай лучше о тебе подумаем.
— Нечего тут думать, — всё ещё сердился старичок, — Со мной будет так, как будет… Может, ещё люди хорошие придут, с собой позовут, а не такие вот как ты, и это вот забирай, — отодвигая от себя шоколад, проворчал Домовой. — Зря только силы на тебя потратил, собакой оборачиваясь, а ну как ни хватит их, сил этих, хороших людей дожидаться.
— Я же извинился, — повторил Роман. — Есть у меня к тебе предложение…
— Какое такое предложение?
— Не знаю, насколько оно тебе понравится…
— Да не тяни уже, говори, а то уйду сейчас, и сиди тут один.
— В общем так, я, может, не такой хороший человек, которого ты ждёшь… Короче, если хочешь, можешь пойти со мной.
— Чё? Ты меня взаправду с собой зовёшь? — напрягся старичок.
— Ну, в общем-то да… Если ты сам, конечно, этого хочешь.
В глазах домового искоркой блеснули слёзы, которые он тут же вытер широким рукавом своей рубахи, и громко шмыгнул носом.