– Ты была в опере? – спросила я Лолу.
– Один раз, – ответила она, – но мне не нравится туда ходить. Все время, пока я там была, я думала: вдруг в эту самую минуту моего мужа ранило? Или вдруг он сейчас возвращается домой в отпуск? Я почти убедила себя, что он уже вернулся, и если бы это было правдой, я пропустила бы целый час с ним. Поэтому теперь я сижу дома.
– Мы все сидим дома, – сказал старик, – мне нравится наш дом. Мы живем здесь уже двадцать пять лет.
– А вы часто ходите? – спросила Лола.
– Бываю, – сказала я. – Это замечательно.
(В опере не так весело, как в кино, хотя жители Барселоны не считают фильмы забавными. Но нельзя не смеяться, когда идешь смотреть «Джейн Эйр» и весь фильм рассказывает о жизни, которую никто из зрителей никогда не знал и не представлял себе, а потом на середине кино прерывается, вы слышите, как где-то падают бомбы, а зрители раздраженно ворчат, зная, что пройдет полчаса, прежде чем снова включат электричество, а им не терпится увидеть, что случится с Джейн и ее красивым приятелем-джентльменом, они так увлечены историей с безумной женщиной и горящим домом. Мне особенно нравились вестерны и тот момент, когда лошадь на экране застыла на середине прыжка из-за сигнала воздушной тревоги, и я знала, что приключения героя и его лошади для зрителей были гораздо важнее, чем какая-то там стая бомбардировщиков на недосягаемой высоте, беспорядочно поливающая землю смертью и разрушением – очень дорогими и закованными в сталь.
Лучшие места на любом представлении стоят около двух песет, а зарплата у всех не меньше десяти песет в день. Единственное, на что хочется тратить деньги, – еда, но еды нет, поэтому с тем же успехом можно пойти в оперу или в кино. Учитывая, как бомбят город, было бы очень глупо копить деньги на покупку мебели. К тому же в больших, излишне пышно украшенных театрах тепло, потому что там очень много людей, и все ведут себя дружелюбно. Когда сидишь и смотришь на сцену, на некоторое время забываешь, что ты в опасности, что ты все время в серьезной опасности. Иногда можно даже забыть, как сильно хочется есть.
Но опера была чудом. Иногда во второй половине дня шла опера, а иногда выступал симфонический оркестр. Жители Барселоны собирались и там и там. Оперный театр находился слишком близко к порту, чтобы там было безопасно, – бомбы разрушили бóльшую часть этого района. Удивительно, что у певцов оставались силы петь, учитывая, как мало они ели, и удивительно было видеть таких худых певцов. Артистки были самого разного возраста, они носили довоенные костюмы, уже немного потрепанные, но все еще блестящие и изысканные. Все артисты были пожилыми – молодые ушли на войну. Оперный театр заполнялся каждый день, и все получали невероятное удовольствие от музыки, хохотали над избитыми шутками из классических постановок, шумно вздыхали над любовными страстями и кричали «Olé!» каждый раз, когда занавес опускался.
Мы сидели и чесались, потому что той зимой у всех были блохи, мыла больше не осталось, и все были очень грязные и плохо пахли. Но мы любили музыку и любили не думать о войне.)
Тут с работы пришла единственная дочь семьи Эрнандес, и дом сразу заполнился громкими радостными разговорами, как будто они не видели друг друга несколько недель, – каждый рассказывал о дневных воздушных налетах. Девушка заплетала свои темные волосы в косы и оборачивала их вокруг головы, она сияла румянами и была довольно неплохо одета. Она зарабатывала много денег, потому что работала на оружейном заводе.
(Никогда точно не знаешь, где именно расположены оружейные заводы, никому и не положено это знать. Мы проехали множество улиц, которые я раньше не видела, и остановились перед большими решетчатыми воротами где-то на самой окраине города. Завод выглядел как череда амбаров из цемента, никак не связанных между собой, сверкающих, чистых и ярких на зимнем солнце. Мы прошли через двор и вошли в первую открытую дверь. Женщина, ответственная за это помещение, вышла навстречу; у нее была приятная улыбка, и вела она себя робко, будто я неожиданно пришла выпить чаю.
Женщины работали за длинными столами, заваленными блестящими черными квадратами и продолговатыми предметами, похожими на подносы с блестками. На других подносах лежали маленькие блестящие стержни вроде коротких наполнителей для автоматических карандашей. Женщина взяла горсть блесток и пропустила их сквозь пальцы.
– Красиво, не правда ли? – спросила она.
– Очень красиво, – сказала я озадаченно. – Что это такое?
– Порох, – сказала она, – взрывчатка. То, что заставляет снаряды взрываться.
В другом конце зала женщины работали на швейных машинках, таких старомодных, на которых надо ногой нажимать на педаль. Здесь была ткань для летних платьев – прекрасное розовое льняное полотно, симпатичная ткань в серо-белую полоску, из которой получились бы красивые рубашки, и плотный белый шелк в самый раз для свадебного платья. Они шили маленькие сумочки и сумки побольше, как мешочки для саше. Вокруг ходила девушка и собирала их, а затем относила в переднюю часть комнаты, где их наполняли похожей на блестки взрывчаткой. Потом маленький розовый мешочек с блестками опускали в основание снаряда.
Другие женщины аккуратно и изящно склеивали крошечные целлофановые подковки; в этих подковках был черный порох, и благодаря их искусной утонченной работе минометы становились минометами.
В двух амбарах подальше находились большие орудия: там был ремонтный цех. Это место напоминало музей с доисторическими животными – огромные серые звери причудливых форм приходят отдохнуть в этот дымный зал. Возле каждой пушки работали мужчины, они разводили небольшой костер для обогрева инструментов и поддержания тепла. Помещение мерцало от света угольных горелок. На всех орудиях были маленькие таблички с названиями: Vickers Armstrong, Schneider, Škoda. Мы видели их на фронте и наблюдали, как они стреляют день за днем и месяц за месяцем. Рифленая нарезка внутри стволов стерлась от тысяч выстрелов, и теперь стволы перетачивали. Сейчас в республиканской Испании осталось немного орудий того же калибра, что и в начале войны, и при каждой переточке приходилось менять размер снарядов.
– Хотите посмотреть на снаряды? – спросил бригадир. Он явно гордился ими.
Он вывел меня на солнце и повел вокруг двух зданий, а затем в просторный склад. Темно-золотистые корпуса использованных снарядов аккуратно лежали у одной стены, их перекуют и будут использовать снова. В центре помещения и у правой стены квадратами, прямоугольниками и пирамидами были сложены новые снаряды, выкрашенные в черный и желтый цвета: 75‑миллиметровые снаряды, которые выглядят аккуратно и совсем безобидно, и длинные, 155‑миллиметровые, которые пугают куда больше, когда летят в вашу сторону.
Мы любовались снарядами, и в этот момент, как будто мы оказались во сне, кошмаре или дурной шутке, над Барселоной взвыла сирена. Думаю, сирена – одна из худших вещей в воздушном налете. Протяжный ноющий свист поднимается над городом, превращается в крик и вой, и почти сразу же где-то раздается низкий «ху-бум» – разрывы бомб.
Я посмотрела на своего спутника, он посмотрел на меня и улыбнулся (в этот момент я подумала глупость: никогда не теряй достоинства, иди, а не беги), и мы неторопливо вышли наружу. Я не видела самолеты, только слышала; в ясный день они летают на большой и безопасной высоте, так что увидеть их нелегко. Я подумала: что ж, если вдруг сюда упадет бомба, мы даже не успеем об этом узнать.
– Что делают рабочие? – спросила я.
– Ничего, – сказал он. – Ждут.
Самолеты чуть снизились – теперь их серебристые корпуса можно было разглядеть с земли, и тут же небо усеяли маленькие белые пузырьки дыма – следы зенитных снарядов. Мужчины выходили с завода, шли через двор, прислонялись к стене, откуда открывался лучший вид, и курили. Некоторые играли в простенькую игру – бросали монетку. Женщины вытащили пустые упаковочные ящики, в которых позже будут перевозить пули, сели на солнышке и начали вязать. Они даже не поднимали головы. Все знали, что электричество отключили на полчаса, так что какое-то время работы не будет. Они вязали и судачили, а я смотрела на небо и видела, как серебристые самолеты кружат и улетают обратно в сторону моря.
Всем нравится работать на заводе боеприпасов, потому что каждый день они получают две буханки хлеба в качестве бонуса.)
– Я должна идти, – сказала я. – Простите, пожалуйста, что так засиделась. До свидания, Мигель, после войны ты обязательно станешь механиком.
– После победы, – поправила меня старая госпожа Эрнандес. – Мы пригласим тебя в гости и устроим роскошный ужин.
Было видно, как их очаровала такая перспектива: победить в войне и съесть роскошный ужин.
– Ты и с Федерико познакомишься, – сказала Лола.