Финляндия. Творимый ландшафт: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сейняйоки во второй половине прошлого века развивался и рос, и вот уже небольшая библиотека Аалто не вмещала всех желающих читать, и в 2012 году хельсинкское архитектурное бюро JKMM Architects возвело за ней второе новое здание. Созданное в эпоху компьютерного параметрического проектирования, которое является главной бедой наших и западных городов, делая их подобием площадки для компьютерных игр, это здание показывает, что культура держится на преемственности, на ансамбле идей и творческих характеров, а не на чехарде технологий. Асмо Яакси, главный проектировщик новой библиотеки, сохранил в шедевре своего бюро такие принципы Аалто, как деликатное вписывание постройки в среду (библиотека встроена в сквер), связь интерьера и города через большие окна, «понижающийся рельеф» интерьера (внутри нас встречает греческий амфитеатр – лекционный зал), уникальность здания благодаря его необычной конструкции и специальным облицовочным материалам (библиотека выглядит, продолжая театр, как огромная темная волна; в ее стенах едва заметно отражается белое здание Аалто). Покрытие новой библиотеки особенными медными пластинами делает ее стены похожими одновременно на волны и сети, напоминая и о фамилии Аалто, и об удивительной находке финских археологов – древнейшей в мире рыболовной сети VIII тысячелетия до н. э. Вот он, здешний пафос труда: за тысячи лет до пирамид и минойского лабиринта – красивейший объект местного дизайна бороздил заводи морских фьордов и приносил улов. В интервью архитекторы бюро JKMM Architects рассказывают о том, что придумывали свою библиотеку – место силы демократии – не столько в традиции, сколько в живом диалоге с Аалто, и поэтому, например, в ответ на вопрос, где же в библиотеке часы, они сразу предложили читателю выглянуть в окно и посмотреть на церковную колокольню, часы которой всегда видны горожанам. Здания задают тон общения, обращаясь друг к другу, как люди, только уже в четвертом измерении, через пространство – время.

Как мы знаем, Аалто стремился к тому, чтобы осветительные и декоративные элементы его конструкций работали на функцию не только гигиенической открытости и освещенности, но и духовного просветления. Один из самых замечательных примеров воплощения этого символического желания – потолок верхнего читального зала новой библиотеки Сейняйоки. Здесь оставлена открытой огромная плоскость бетонных плит, но чудесно преображена. В бетоне, как петроглифы на скалах Карелии, выдолблен рельеф – карта финских озер, окрашенная в бирюзовый цвет. Пространство меняется так, словно над головой не «конкретная структура», но зеркальное отражение бесконечной водной глади, универсальное лекало природы, свидетельство нерукотворного совершенства. В Сейняйоки этой большой воды еще нет, здесь лишь несколько озер и два узких рукава реки, а сплошная водная сеть появляется дальше, на востоке, в родном Аалто Ювяскюля. JKMM Architects, таким образом, провели в Сейняйоки волшебную финскую воду. В середине 1950-х одновременно с планированием центра Сейняйоки Аалто выстроил жилой дом на Клопштокштрассе в Берлине. Именно там, на потолке вестибюля, он сделал фреску – собственноручно поставил васильковой краской большую кляксу, напоминающую, по желанию, кому озеро, кому произведение Ханса Арпа. JKMM Architects довели его берлинский импульс до полноты творческого раскрытия картины мира. Сидя в таком читальном зале, который, кстати, совмещен с кафе, не отрывая глаза от книжки и чашки кофе, макушкой понимаешь суть библиотеки: здесь не информация хранится и передается, но пребывает сама творческая мысль – интеллектуальный импульс от первого художника архаических времен к новейшему архитектору и каждому, кто заслышит космический зов природы.

Обводя взглядом церковь, горсовет, театр, старую и новую библиотеки, эти удивительные черно-белые с зеленью и синевой перетекающие геометрические формы, я вспоминаю маленький итальянский городок Сансеполькро, где внутри средневековых стен разворачивается поразительная драма противостояния двух реликвий: «Воскресения Христа» Пьеро делла Франчески и «Снятия с креста» Россо Фьорентино. Между «Воскресением» в ратуше, чистым и сияющим, божественным, но и все еще человеческим телом восстающего из гроба Спасителя, и «Снятием с креста» в пристенном монастыре Сан Лоренцо пролегают примерно 60 лет истории Возрождения, пять минут ходьбы и еще пропасть между надеждой и отчаянием, потому что на алтарном образе Россо среди мрачно и драгоценно мерцающих красок наш взгляд навечно прикован к выгнутой грудной клетке с окоченевшими ребрами цвета асфальта. Узкие церковные окна Аалто, как клавиши, днем темные, вечерами светлые, находят отзвук в музыкальных формах муниципалитета и театра, который, двигаясь по кругу, против часовой стрелки, погружается в сумрачную медную сеть драматичного здания новой библиотеки, чтобы вернуться вечером световым потоком из ее огромного окна, направляющего библиотечный свет в сторону церковного света. Тема «между тьмой и светом, отчаянием и надеждой» здесь закольцована, как в Сансеполькро, и транскрибирована в музыкально-графической архитектурной абстракции, которая приютила в себе городскую жизнь со всеми ее заботами и радостями и, главное, свидетельствами духовных взлетов, ставших завязью новых надежд. Черно-белая эстетика Сейняйоки несомненно отсылает к юношеским переживаниям архитектора, ведь именно в этом городе был узловой пункт сопротивления белых в финской гражданской войне, здесь находился передвижной штаб Маннергейма – его поезд, готовый в случае необходимости отойти к северу или, наоборот, двинуться на юг, к Тампере. Здесь начинающий архитектор Аалто выстроил дом офицеров шюцкора, в котором нет еще и намека на гениальность. Но в мыслях он был уже тогда гораздо смелее и проникновеннее, чем в проектах. В марте 1925 года двадцатисемилетний Аалто читал лекцию в Союзе студентов Ювяскюля. Финская, да и вся европейская жизнь только-только стала возрождаться. Он сравнил себя с Дон Кихотом, который был всегда убежден в правоте собственных заблуждений. «Форма, – сказал он, – это не что иное, как сконцентрированное желание бесконечной жизни на земле».

Мастер формы, лет с тридцати уже ясно знавший, что она в большей степени растет и является, а не изобретается и строится, Аалто на ландшафт города смотрел умным зрением: он видел акупунктурные точки, в которых можно было, ничего особенно не меняя в сложившейся городской среде, поставить здания, чтобы активизировать через них энергетическую систему социальной жизни. В отличие от планировки Сейняйоки, компактно сделанной на ровном месте, здания в Ювяскюля, спроектированные в те же 1950-е, рассредоточены между старой застройкой на склоне, но именно их связная постановка – университет – музей – театр – превращает Ювяскюля из названных «финских Афин» в истинные. На гребне холмистой гряды, которая продольной осью проходит через город, спускающийся к воде, Аалто отстроил университет, выросший чуть выше здания учительского лицея XIX века. Акрополь Ювяскюля, а именно так благодаря Аалто стала смотреться эта часть города, указывает на то, что здесь твердыней городской жизни, ее основой является традиция народного образования, а не религия, казна или арсенал. Постройки университета задуманы свободно и по цвету (белые и красные здания), и по расположению. Здесь нет территориальной иерархии, а есть естественная связь и перетекание соразмерных друг другу природных и архитектурных форм. Доминируют горизонтальные, а не вертикальные связи. И так буквально во всем. Но собенно характер местности, а значит, и строй жизни проявлен в интерьере студенческого кафе, где вертикальные стропила горсовета Сяюнятсало превращаются в многочисленные горизонтальные деревянные тяги, фермы, скрепленные треугольными лучами-каркасами, между которыми свободно гуляет свет.

В главном здании из красного кирпича Аалто застеклил входную и боковую стены холла на первом этаже, чтобы, заходя внутрь, человек все еще видел сосны, нес память о роще, поднимаясь по лестнице, которая, в свою очередь, видна снаружи и являет собой символ не просто подъема, перехода с этажа на этаж, но самого процесса восхождения, стремления вверх. Если же мы подходим к зданию с тыла, нас встречают глухие торцовые стены, развернутые, как книга, или крепостная стена, а может, красно-золотой откос берега в ожидании ласточек. Здесь акцентировано единственное большое окно в верхнем левом углу, прорезанное у самого края и под самым карнизом. Современное выражение «вынос мозга», пожалуй, лучше всего передает впечатление от этой стены, на красном фоне которой, как и на белом в Паймио, непрестанно движутся отблески солнца и тени деревьев. Рядом с университетским бассейном Аалто построил таким же гипербореям, каким он был сам, маленький амфитеатр. Спускаясь вниз по склону от красного корпуса университета, мы приходим к двум белым зданиям – Музею Аалто и Музею Карелии, откуда на расстоянии еще одного пологого спуска раскинется набережная с бункером полицейского управления и высоким светлым театром, похожим на проплывающий айсберг. В двух шагах отсюда стоит рабочий клуб, ранняя постройка Аалто, и тут можно с особенной силой пережить этот бросок за горизонт архитектурного мастерства: от подражания венецианскому палаццо до гениальной акупунктуры городского планирования – ландшафта, творимого с божественным совершенством.

В 1960-е годы, когда Аалто строил свои университеты, Педагогический в Ювяскюля и Технологический в Отаниеми, библиотеку и зал Лапландии в Рованиеми, достраивал Сейняйоки, идеи проектировщиков максимально отдалились от его представлений в сторону возврата к техногенным моделям функционализма. Развивалось каркасное строительство и проектирование модульных шагающих городов. Студентам объясняли, что город – это не дерево (именно так называлась модная статья американца Кристофера Александера, опубликованная в 1966 году в финском журнале «Архитектор»), то есть сам он не растет и не развивается естественным образом, а должен принимать наиболее экономичные формы как мегаструктура, однородная в каждой своей точке. Главный удар статьи этой направлен был в заветную градостроительную теорию «Города в лесу», разработанную в конце 1940-х Отто Иивари Меурманом на основе в том числе и планов Аалто, которой финские населенные пункты, большие и маленькие, обязаны полосками живого леса, отделяющими один квартал домов от другого.

А благодаря Аалто, которого молодые архитекторы-неомарксисты критиковали за излишества, выросло в Рованиеми здание Лаппиахалли с завершением, похожим на дюны, где разместились театр, концертный зал и зал заседаний и появилась белая библиотека с огромными окнами, будто ледяными шапками снежной горы, освещающими естественным светом периметр большого читального зала. В темную зимнюю половину полярного года окна библиотеки светятся, как всполохи северного сияния. (Образом полярного сияния Аалто впервые символизировал Суоми в 1939 году в Нью-Йорке, сделав внутреннюю стену финского павильона на Всемирной выставке изгибающейся, как вертикальные пляшущие бирюзовые снопы лучей на северном небе. Конструктивно лучи воплотила обычная вагонка, на досках которой архитектор закрепил великолепные черно-белые фотографии финского ландшафта, людей и достижений народа за 20 лет независимости страны.) Библиотека в Рованиеми, как и в Сейняйоки, горизонтальной чертой соединяет горсовет и театр, только в Рованиеми она резко выделяется своим характером, и оба соединяемые ею здания тоже скорее противостоят друг другу, чем проявляют сходство. Но об этом чуть позже. В Рованиеми Аалто удалось сделать больше, чем где бы то ни было.

В конце 1950-х он спроектировал для этого почти полностью уничтоженного города, во-первых, бюджетный жилой квартал, во-вторых, общий план в форме оленьих рогов, куда входил и упомянутый уже городской культурный центр, и общественные постройки на берегу реки в другом микрорайоне, и небольшая на вид, но, судя по всему, поместительная и роскошная вилла семьи Ахо, принимавшей большое участие в судьбе города. Спрашиваю у девушки-администратора в гостинице, которая живет в доме Аалто 1957 года постройки, не хотелось ли бы ей переехать в дом поновее, которых теперь много в Рованиеми и выглядят они очень привлекательно. «Нет, – отвечает она, – хотя у меня дома все очень просто, но я знаю, что другого такого нет и не будет; посмотрите, какая у него своеобразная линия кровли; когда я ее вижу – радуюсь, что живу в уникальном доме». Интересно, что эти же соображения уже много десятков лет вдохновляют меня в Русском музее: таких дворцов, как Михайловский и Мраморный, и Михайловский замок, нигде больше нет, и я всякий раз удивляюсь и восхищаюсь, глядя на них. Оказывается, чтобы пережить это чувство, достаточно нескольких штрихов архитектурного совершенства. Аалто в жилой застройке, современной хрущевкам, хватило разнообразных линий крыш и пяти типов окон, что сразу сделало фасады неповторимыми.

Аалто любил возвращаться к найденному архитектурному образу и варьировать его, создавая разные, иногда совсем различные здания. Так, в горсоветах Рованиеми и Алаярви, а также во дворце «Финляндия» ему было интересно формировать облик постройки с помощью черно-белой гаммы, используя темно-серый и совсем черный гранит в сочетании с сияющим мрамором, или белой керамикой, или просто краской. При этом если «чернота» «Финляндии» едва заметна, как первые проталины, в Рованиеми цветовое столкновение наружной облицовки высокого зала собраний (темно-серого гранита и белых керамических плиток) создает образ муниципалитета как укрепленного форпоста, гранитного утеса, который, как это бывает в природе, вдруг заворачивается углом, приоткрывая защищенный горой пейзаж – светлый горизонтальный низкий корпус кабинетов муниципальных служб. Здесь, в Рованиеми, на голой вершине холма, окруженного морями леса, Аалто строит протяженный образ Севера: от холодного, ледяного утеса муниципалитета через сияющие окна на крыше библиотеки, через ее белую горизонталь, окантованную зеленой бронзой, вдаль к песочному мягкому фасаду зала «Лапландия» с его пятью набегающими на угол барханами, дюнами или ледяными горами, освещенными золотом солнца. Пространство у театра расцветает цветом, как пустоши вереска в июле: Аалто тут замостил площадь розовато-коричнево-серой гранитной крошкой, протянув через нее линии яркорозовых и серых плиток, над которыми мы видим снаружи песочные керамические стены «Лапландии», а ее вестибюль хорошо обозрим через окна и украшен золотистым мраморным полом и синими изразцами стен. Но вот в маленьком Алаярви, где муниципалитет, общинный дом и библиотека оформляют не пустое необозримое пространство, но луг-газон, ведущий к озеру, где на берегу стоит деревянная классическая церковь и при ней кладбище с могилами семьи Аалто и памятником погибшим в гражданской и мировых войнах, архитектор позволил себе сохранить черно-белый драматизм Рованиеми, однако же приглушил его и перевел в другой регистр. Здесь мы скорее чувствуем драматизм жизни и истории как игры, шахматной или музыкальной. Так прихотливо складываются в прямоугольные формы, где-то окружая белизну оштукатуренных стен, где-то чуть вторгаясь на ее территорию, серые гранитные плитки, чье зерно светится на солнце, играет на фоне сплошной белизны окрашенных поверхностей.

Самым драматичным созданием Аалто стал основной корпус Технологического университета в Отаниеми, выстроенный из красного кирпича в 1964 году. Как в Сяюнятсало и Ювяскюля, здесь за вздымающимися «крепостными» стенами основного объема, на этот раз видимого издалека, скрыты большие лекционные залы. Теперь Аалто делает доминирующей при подходе к уличному фасаду здания огромнейшую красную башню над длинной горизонталью ленточного остекления университетских помещений. Стены башни образует столкновение плавно искривленной и прямой плоскостей, они словно бы заворачиваются друг в друга, чтобы на обратной стороне корпуса развернуться монументальным греческим амфитеатром. В отличие от пропорций и атмосферы ювяскюльских университетских построек, которые настраивают на лад дружеской домашней академии, в Отаниеми пропорциональный образный строй амфитеатра напоминает не столько о звуках лиры, сколько о воздухе, разорванном сигналами горна. Здесь высятся между двумя ярусами острых кирпичных стен, между четырьмя кирпичными красными флагами 12 рядов высоченных черных гранитных скамей. Вот место для общественных дискуссий, которое взывает к повышенной ответственности человека, овладевшего силой технологий.

Студентов и преподавателей, спешащих к амфитеатру – к боковым и тыльным входам в университет, – первой встречает построенная Аалто библиотека. Фасад ее раскрывается навстречу двумя крыльями разной длины, как протянутыми руками, зовущими узнать вначале о профессиональной мудрости человечества и потом уже спешить творить свое в университетских аудиториях. Слово «kirjasto» («библиотека») высечено на белом мраморе, и на фоне красного кирпича стен само по себе смотрится как драгоценность.

К нижним ступеням черного амфитеатра волной подступает трава террасного естественного склона. А над линиями скамей небо отражают четыре сплошные полосы окон, но до небес взгляду еще нужно долго подниматься по двум сдвиговым частям зеленой медной крыши, на броне которой бросаются в глаза вентиляционные отверстия, прорезанные, как силуэты греческих периптеров. Эти «храмины» – перфораторы воинственной зелени металла – то единственное здесь, что напоминает о веселом ироническом нраве Аалто. В остальном он серьезен и полон пафоса под стать задаче: вселить понимание грандиозности культурной миссии в умы молодых технологов новейшей цивилизации и их наставников.

С грандиозностью этой миссии были согласны все, но лишь немногие видели необходимость ее обратной связи с природой и культурой. Аалто до последних дней вел борьбу за признание этой обратной связи, и в здании университета метафоры войны (тут даже вентиляционные заборы во дворе сделаны в форме огромных труб красной меди, как на военных крейсерах, а углы здания окованы медью) запараллелены с метафорами творчества (стены факультета архитектуры решены в виде огромных выносных мраморных «чертежных досок», скрывающих в своих выступах боковые окна: вот сияющие белизной основы для новых форм). Необычность облика – университет в Отаниеми выглядит как инопланетный корабль, но не как пример архитектурного дизайна 1960-х – была, конечно же, откровенным вызовом уравнительной функциональности неомодернизма.

Получается, что самый известный финский архитектор ХХ века, с чьим именем связана не только архитектура, но и вся история страны, по своим взглядам на склоне лет был скорее маргиналом, чем центровой фигурой, воплощая сомнение в профессиональных канонах функционализма 1920–1930-х и 1960-х годов. И, может статься, именно благодаря этой его оппозиционной философии, которую из-за его славы и харизмы трудно было игнорировать, Финляндия не оказалась страной железобетонных термитников, и даже каркасные структуры здесь часто делают из клееного дерева, а стены модульных жилищ научились комбинировать из дерева и кирпича так, что можно на одной улице собрать четыре разных дома. Ну а сам образ дерева, соединяющего три мира, был «канонизирован» в год миллениума в здании концертного зала Сибелиуса в Лахти.

Неослабевающую мощь финской архитектурной мысли и, значит, живую жизнь финского гражданского общества лучше всего осознаешь именно в таких местах, как Лахти, Сейняйоки или, например, в Рованиеми, где Юхани Палласмаа в 1986 году незабываемым образом поставил пять гиперборейских колонн, словно причальные сваи, перед кирпичным зданием почты 1933 года, одним из немногих, переживших Вторую мировую, превратив его в Художественный музей Лапландии. В этих провинциальных городах непревзойденные создания Аалто оказываются соседями совершенных произведений архитектуры XXI века. Так, зал Сибелиуса, построенный Киммо Линтула и Ханну Тикка в бывшем промышленном районе на берегу озера Весиярви, раскрывает образ леса как основы благополучия народа и одновременно символ духовного устремления мира. В два стеклянных прямоугольника (большой – зрительного зала, и меньший – фойе) со стороны входа врезан невысокий кирпичный барак старинной паровой лесопилки середины позапрошлого века. Когда-то здесь пилили сосновый лесосплав и делали состояния на экспорте в другие, менее лесные страны. Теперь стена из кирпича – напоминание об индустриальной цивилизации – стоит свидетелем триумфа культуры постиндустриальной, обернувшей функционализм в кокон, откуда являются волшебные иллюзии, чтобы побуждать человека к творчеству, возвышать его над минимумом существования. В зал Сибелиуса – красивейший музыкальный театр, своими очертаниями напоминающий космическую лиру, входишь через храмовое пространство фойе. Здесь многочисленные деревянные фермы под потолком собраны в кроны над деревянными столбами-мачтами, которые видны издалека сквозь прозрачные стены. Этот великолепный лес усиливает импульс потолка из Сяюнятсало с такой же мощью, с какой тема увертюры раскрывается в звучании оперы.

Свою последнюю церковь Креста Аалто спроектировал для Лахти и вписал ее в небольшое пространство между домами на вершине холма. С улицы виден боковой фасад, сделанный из кирпича красновато-песочных тонов. Окна высятся над стеной треугольниками прозрачных флагов – световых фонарей. По центру в эту стену на всю высоту вмонтированы небольшие квадратные окошки по четыре в ряд, а в четырех верхних рядах, кроме самого последнего, их по шесть. Эта простая абстрактная геометрия считывается и как крест, и как архаическая человеческая фигура. Внутри здания – гигантский человек-окно, ростом подобный средневековым святым Христофорам, освещает лестницу, взмывающую на второй этаж, на хоры. Структура церкви базиликальная, интерьер спланирован по модели Вуоксенниски с органом на стене, напротив входа. Но тут Аалто разомкнул церковное пространство, сделав сплошное остекление под хорами, впускающее внутрь через окна вековые деревья сада. Тем самым он превратил динамику взлета, как в церкви Трех крестов, в движение свободного перехода изнутри наружу. Прихожанин, сначала увидевший церковь как стену, крепостную или заводскую, с ячейками окошек, внутри убеждается в том, что преград между мирским и духовным как таковых нет, а есть покой в равнодействии центробежных и центростремительных сил, есть волны света и звука, сливающиеся в гармонию здесь, на вершине холма, для тех, кто, совершая духовный ритуал, сюда поднялся.

В этом своем последнем большом произведении Аалто переосмыслил творения коллег: радикальный новаторский образ стеклянной церковной стены воспринял он не только у Бриггмана, но и еще в Отаниеми в революционно-пантеистической капелле университетского кампуса, которую спроектировали Кайя и Хейкки Сирен в 1954 году. Студенческий союз, выступивший заказчиком построенной в 1956-м церкви, позднее передал ее местной лютеранской общине, и теперь здесь отпевают, крестят, отпускают грехи всем жителям Отаниеми. Нам повезло приехать в капеллу перед крестинами, в тот момент, когда молодой пастор в белой рубашке зажигал свечи: на незаметных сварных конструкциях стояли подсвечники и лежали священные книги. Алтарь же располагался здесь и не здесь: за прозрачной стеной виден высокий белый крест, воздвигнутый на лужайке перед березами, осинами и елями. Увидав это, обмираешь от восторга. А приходя в себя, понимаешь, что в алтарь-лес не войти, как и в любой церковный алтарь, – так удивительно материализована невидимая граница сакрального. Человеку туда со своим телом не попасть, как в рай. Вот и наблюдаешь с восхищением за местным зайцем, который в два прыжка оказался возле креста и скрылся в алтарном лесу.

IV. «Строительный инстинкт» (Алвар Аалто)

Заповедники кармы: Сундом и Туусуланъярви

В 2002 году зрители режиссера Аки Каурисмяки увидели, как выглядит финская «загробная» жизнь. Главный герой фильма «Человек без прошлого», сталевар из Нурмеса, городка в финской Карелии, известного фестивалем Рождественских песен, приезжает в Хельсинки искать работу. Поезд приходит к ночи, и местные бандиты с целью грабежа мужчину избивают, не найдя у него в чемодане ничего стоящего, кроме маски сталевара, которую они бросают несчастному на лицо, как средневековый шлем. Герою еще хватает сил добрести до знаменитого хельсинкского вокзала, шедевра Элиэля Сааринена, откуда его увозят в больницу, но там он умирает, чтобы тут же воскреснуть и узнать: «Жизнь идет вперед, тебе же лучше, что не назад». Воскресает модернизированный Илмаринен в ту же самую реальность, где и жил: где человек без документов – букашка, неважно, в Хельсинки или в Петербурге. То есть воскрешение есть превращение в бомжа, что вполне соответствует христианским представлениям. И поэтому центральное место действия в потусторонней жизни по Аки Каурисмяки – это небольшой поселок хельсинкских бомжей, которые обитают в вагончиках-контейнерах в бухте восточного района Верккосаари.

Здесь, на другом берегу от ночных многоэтажек финской столицы, жилищный вопрос решен примерно так, как у Шнырька, которому Туве Янссон придумала домик в жестяной банке. Архитектура «загробного мира» – это наши городские окраины, очаги накопления энтропии с акцентом на мусорные баки. В сказке Каурисмяки сохраняются товарно-денежные отношения, и за жилье потерявший память сварщик платит сто финских марок в неделю некоему охраннику пляжа, который крышует бомжей. Эпизод внесения арендной платы достоин отдельного упоминания: ее собирает веселый парень, чей «офис» располагается как раз в мусорном баке. «Извините, что не предлагаю вам чаю», – любезно говорит он, приоткрывая крышку мусорки и принимая начальный взнос.

Как джентльмен ведет себя и сосед нашего героя из ближайшего вагончика, приглашая его выйти в город пообедать – ведь нынче пятница, а по пятницам Армия спасения привозит на эту обочину жизни полевую кухню. И тут сталевар встречает свою любовь, принимая тарелку супа из рук немолодой женщины, забронированной в полувоенную форму Армии спасения, которую она вечерами меняет на фланелевую рубашку и шерстяные носки в комнатке женского общежития, где ничего нет, кроме кровати, коврика, чтобы не дуло из-под двери, транзистора на подоконнике и рыночной фигурки Божией Матери. В этом фильме Каурисмяки свобода быть элегантными, воплощенная в образе главных героев, которые некрасивы, но прекрасны и благородны, как жирафы в зоосаде, вообще напоминает об эксцентричной и великолепной черте финских городов, когда по тихим простым улицам проплывают вдруг ослепительный «бьюик», «кадиллак» или иной розовый, лимонный, нежно-голубой, изумрудный шедевр американского автопрома гламурных 1960-х.

Первым делом отмыв свой новый дом, доставшийся ему от какого-то бедолаги, замерзшего прошлой зимой, наш герой на берегу под деревцем устраивает грядку и высаживает с полкило картошки, чтобы осенью собрать килограмм урожая. Кому-то эта сцена напомнит о Робинзоне. Я же вспоминаю одну историю из жизни Алвара Аалто. В апреле 1941-го он читал лекцию в Технологическом университете в Цюрихе, показывал фотографии Финляндии весной и летом 1940 года и говорил о «строительном инстинкте человека, заброшенного в войну»: «Мы видим жителей разрушенной деревни, возвращающихся на руины своих домов… Они поражены, но полны решимости заново отстроить свое жилье, хотя к этой решимости и примешана неуверенность: как это сделать? Прежде всего срабатывает инстинкт уборки. Трогательный пример того, как заново начинается жизнь, показывает крестьянка, от дома ее осталась только печь, где она только что испекла первые караваи. Вот дом без стен и крыши и его раненое, но все еще бьющееся сердце»[58]. Конечно, важнейшей целью этой и других подобных лекций Аалто был призыв помочь Финляндии, которой угрожал голод из-за неурожая военного 1940 года. Но сам Аалто свою главную задачу видел в том, чтобы предостеречь всех от застройки послевоенной Европы (он думал о мирном времени, когда Европа вовсю воевала) обезличенными домами фабричной сборки, потому что это убивает «строительный инстинкт», свойственный человеку, который-то и спас крестьянку у финской печи. Очнувшись после смерти в горбольнице, не помнящий себя пролетарий Аки Каурисмяки обнаруживает такой же неистребимый инстинкт земледелия и обустройства очага. И его картофельная грядка похожа на средневековые финские огороды, представляющие рай на фресках в Лохье и Хаттуле.

Но она напоминает и о более древнем эпизоде из истории этих мест. Больше 500 миллионов лет назад в нынешнем пригороде Васы упал метеорит. Пригород этот – поселок на кромке метеоритного кратера – называется Сундом. Здесь рос болотистый лес. В начале XIX века было решено эти места осушить. Кого-то из вдохновенных романтиков осенило, как можно облагородить и сделать видимым кратер, то есть как поменять полюс энергии места катастрофы с минуса на плюс. Проект завершился через сто лет, в 1927 году. Взорам предстала абсолютно ровно очерченная чаша диаметром около шести километров, заглубляющаяся от краев к центру на триста метров. Ее площадь разделили на секторы и засевают их теперь основными местными культурами: овсом, ячменем, рожью, сурепкой, льном, пшеницей. А между полями проложены радиусы – заросшие канавы: зайцу-перебежчику надо ведь где-то прятаться от хищных птиц. Когда идешь или едешь к центру Сёдерфьярдена – кратера, где расположен в бывшем овине небольшой музей метеоритов и стоит смотровая башня, птицы и зайцы так и выпрыгивают направо-налево. И дважды в год здесь останавливаются тысячи перелетных журавлей.

Вернемся, однако, к «загробным» трудам и дням сталевара. Вот он проводит себе в контейнер свет с помощью доброго электрика, не взявшего денег за работу («Сколько я тебе должен?» – «Ничего. Если увидишь меня лежащим в луже вниз лицом, переверни»). И с ним же привозит со свалки древний музыкальный автомат. Жизнь налаживается под музыку. В финском чистилище поют в основном Тапио Раутаваара, Анникки Тяхти и группа «Poutahaukat», которая после съемок переименовалась в «Оркестр Армии спасения». Киноактер Тапио Раутаваара, олимпийский чемпион, лучник и метатель копья, был прежде всего певцом. Его голосом хочется озвучить многие шедевры мирового кинематографа 1940–1970-х, неважно, американские, французские, русские, итальянские или немецкие, от Чухрая до Феллини и Вендерса с Фассбиндером, – кино про людей. В конце фильма наступает лишь в раю возможный хеппи-энд, на утопичность которого указывает как раз песня, которую поет с оркестром старая Анникки Тяхти, поет в белом кремпленовом платье 1960-х, крупным планом, каждая морщина – как скол в скале. Она поет прославивший ее в молодости шлягер 1954 года «Помнишь ли ты Монрепо?». Тогда, в 1954-м, парк Монрепо еще помнили беженцы из Выборга, которые за десять лет до этого покинули город навсегда после проигранной Войны-продолжения. Райский конец озвучен песней мысленно не сдавшихся, ведь только в их сознании эти места все еще прекрасны, а не оскорблены разрухой и пожарами.

Фильм Каурисмяки – рай, открытый всем пролетарским героям, именно тем, кто с фрески Энкеля в алтаре собора Иоанна Богослова из Тампере. Образы этих фресок стали архетипом национального сознания: в одном из первых кадров в раю бомжей возникают два веселых мальчика ангельской внешности, братцы пролетарских мальчуганов Хуго Симберга, которые тащат на палке какую-то канистру вместо братишки-ангела. Все пережившие первую половину и середину прошлого века гражданские лица, не заработавшие на страданиях других, – вставная история предпринимателя, который грабит банк, ведь ему непременно надо получить свой замороженный по причине невыплаты кредита вклад и отдать долги рабочим, стоит того, чтобы о ней здесь вспомнить, – все эти праведники могли бы подыскать себе подходящий контейнер с электричеством, разбить огородик и жить, слушая Тяхти с Раутаваара под мерный стук колес ближней железной дороги.

Не помню уже, откуда у меня среди финских бумаг появился листок с текстом и черно-белыми фотографиями. Текст приглашал на виллу Кокконена, построенную Аалто, а фотографии двух улыбающихся лиц обещали приятный визит (всегда ведь есть опасение, что хозяева памятника будут не очень рады неожиданным гостям). Однажды я вспомнила, что Туусула – название места, где находится эта вилла, значится на съезде в аэропорт Хельсинки, то есть это не так уж далеко.

Композитор Йоонас Кокконен не случайно поселился возле озера Туусуланъярви: на другом его берегу в своем поместье Айнола в 1957-м скончался Сибелиус. Дом Сибелиуса, один из шедевров Ларса Сонка, стоит на высокой лесистой гряде, а невдалеке от него, на берегу, сосредоточены дачи многих знаменитых финских писателей и художников. Все они построились тут в конце XIX века, на волне финского Возрождения, потому, что на этом берегу, тихом и прекрасном, как и многие другие озерные края Суоми, закончил свою жизнь основоположник финской литературы Алексис Киви. Бревенчатая избушка с печью в полкомнаты – его последний приют – окружена деревьями, разукрашенными ленточками и приношениями, как в языческих священных рощах. Контраст между этой поляной, не сильно изменившейся с 1872 года, и, к примеру, мысом Халосенниеми, где стоит дом замечательного художника Пекки Халонена – высоченная карельская изба, в которую врезана хай-тековская студия в стиле модерн, позволяет почувствовать темпы развития страны, скорость ее разгона, набранную за четверть века благодаря истинному гражданскому воодушевлению.

Кокконен, написав три симфонии и сюиту для сопрано с оркестром «Загробный мир птиц», на пять лет был избран главой Союза финских композиторов (с 1965 по 1971 год). Именно в это время он заказал Аалто постройку виллы, и архитектор позволил ни в чем себе не отказать, убедив владельца оплатить стены из орегонской сосны и пол из каррарского мрамора. Однако, как это принято в частных домах, созданных Аалто, роскошь никому, кроме владельца и архитектора, не видна. Заметно другое: необычная форма дома, которая мягко открывается с каждым шагом, увлекая и создавая впечатление бесконечности открытий. Если вы уже добрались до Туулимюллюнтие в Ярвенпяя, то перед вами довольно-таки скромный бревенчатый коттедж с выдающимся белым навесом по всей длине фасада. Форма этого козырька от дождя сразу убеждает в том, что тут обитает пианист. Действительно, Кокконен любил выступать в концертах, и Аалто, думая над планом его дома, автоматически рисуя, изобразил рояль.

Рекламный проспект обещает, что у ворот нас встретит оперный певец Антти Песонен, проведет вокруг дома, а потом вместе с пианисткой Элиной Виитаила покажет виллу внутри и исполнит гимн «Финляндия» Яна Сибелиуса. Именно Антти и Элина сфотографированы для этой рекламы: в 2009-м они стали арендаторами виллы Кокконена. Композитор скончался здесь в 1996 году, дом отошел городку Ярвенпяя, за десять лет вокруг него вырос настоящий лес. И вот уже семь лет жизнь виллы в руках Антти и Элины, которых с ее владельцем и создателем связывает исключительно любовь к музыке и ландшафту.

[58] Aalto, Alvar. «The Reconstruction of Europe Is The Key Problem For The Architecture Of Our Time». In: Alvar Aalto in His Own Words. P. 150.