Антиохийский и Иерусалимский патриархаты в политике Российской империи. 1830-е – начало XX века: читать начало книги онлайн

Военно-политические итоги Крымской войны побудили Александра II (1855–1881 гг.) приступить к энергичному возобновлению и упрочению русского присутствия на православном Востоке. С этой целью в 1856 г. российский император направил в Константинополь во второй раз опытнейшего дипломата А.П. Бутенева (1856–1858 гг.), которому вскоре удалось добиться согласия Порты на возобновление в прежнем формате российского духовного и консульского присутствия в провинциях Османской империи, в том числе в Большой Сирии. В том же году в Бейруте приступил к работе новый генеральный консул Н.Я. Мухин (1856–1859 гг.). В 1875 г. сменивший К.В. Нессельроде на посту управляющего Министерством иностранных дел А.М. Горчаков (1856—† 1882 гг.) в докладе императору Александру II в 1857 г. так сформулировал новую задачу: «Мы должны установить наше “присутствие” на Востоке не политическими средствами, а через церковь. Ни турки, ни европейцы, которые имеют своих патриархов и епископов в Святом граде, не могут отказать нам в этом… Министерство полагает необходимым поставить во главе Иерусалимской миссии епископа вместо архимандрита. Таким образом, по мнению Министерства, это могло бы произвести благоприятное впечатление не только в Иерусалиме, но и в Константинополе, где никогда не видели ни русского епископа, ни прекрасного обряда нашей церковной службы. Архиерейское богослужение вместе со славянами и арабами могло бы стать наиболее впечатляющим для греков и арабов действом» (848, с. 50–51). Хотя инициатива назначения епископа во главе РДМ в Иерусалиме была согласована министром Горчаковым с обер-прокурором Толстым, большинство церковных иерархов, включая митрополита Московского Филарета (Дроздова), высказались против этой идеи. Для них было очевидно, что греческое православное духовенство встретит в штыки политическое решение Петербурга.

Азиатский департамент МИД предложил изменить прежний подход к взаимоотношениям с Иерусалимской и Антиохийской церквами. Теперь Россия стала уделять больше внимания не столько нуждам греческого духовенства, сколько заботам об арабской православной общине, продолжавшей оставаться объектом прозелитизма со стороны западных миссионеров. В 1880 г. Г.А. Муркос писал о том, что с 40-х гг. XIX века западные миссионеры, католики и протестанты добились значительных успехов именно потому, что святогробцы, игнорировавшие нужды арабской паствы, были заинтересованы лишь в увеличении доходов со Святых мест и в личном обогащении (613, с. 91).

К началу 80-х гг. XIX века успехи миссионеров выглядели впечатляющими: в Великой Сирии за 40 лет (1840–1880 гг.) число арабов-христиан, перешедших из православия в католичество, протестантизм или униатство, увеличилось с 2 тыс. до 13 тыс. человек⁷⁵. В отстроенных западными миссионерами в Палестине 86 школах к концу XIX век обучалось свыше 5 тыс. учеников (там же, с. 91). В пределах Антиохийского патриархата миссионеры создали свыше 15 больниц, 2 университета (в Бейруте), 80 закрытых учебных заведений для лиц обоего пола и множество начальных школ (545, л. 48-51об).

По замыслам императорского МИД, возвращение в Святую Землю следовало осуществлять в форме организованного массового паломничества. С этой целью в 1857 г. в Иерусалиме была возобновлена деятельность Русской духовной миссии (РДМ) во главе с епископом Мелитопольским Кириллом (Наумовым) (1857–1863 гг.) (617, с. 19)⁷⁶. Статский советник Н.Я. Мухин официально сопровождал членов РДМ в их путешествии из Константинополя (через Бейрут, Яффу) в Иерусалим. Морское и пешее движение Духовной миссии по Большой Сирии к Иерусалиму имело политическое, пропагандистское и религиозное значение. Россия как бы давала понять своим единоверцам на православном Востоке, что русское присутствие, несмотря на тяжелый исход «Войны за Святые места Палестины», будет расширяться, а нужды и чаяния местного православного населения будут учитываться в российской внешней политике. В начале 1858 г. первый (и последний) начальник РДМ в архиерейском сане на Арабском Востоке, пройдя Сирию, ступил на землю Палестины. Из Яффы он двинулся в Иерусалим в сопровождении российского генерального консула в Бейруте, греческих и армянских монахов и русских паломников. В Рамле их процессию встретил местный ага и десять всадников для почетного эскорта, посланных мутасаррифом Палестинского санджака Камиль-пашой. У стен Иерусалима было огромное скопление народа, ожидавшего прибытия каравана, который был встречен с триумфом (848, с. 55).

В 1858 г. в Иерусалиме было впервые учреждено российское консульство, управляющим которого был назначен не кадровый сотрудник Азиатского департамента МИД, а советник Морского ведомства, исполнявший по совместительству функции агента РОПиТ, В.И. Доргобужинов (1858–1860 гг.)⁷⁷. Россия не скрывала своих намерений восстановить утраченные в годы Восточной войны позиции в Сирии и Палестине. Одним из действенных способов достижения поставленной цели стала государственная политика поощрения паломнического движения в Святую землю для усиления там постоянного физического присутствия русских богомольцев (29, л. 13—19об; 617, с. 28).

Император Александр II взял дело развития русского паломничества в Святую землю под свое личное покровительство. В марте 1858 г. по его указу при Морском министерстве в Петербурге был открыт прием пожертвований на улучшение быта православных поклонников в Палестине и для создания там русских странноприимных заведений, или подворий (тур. гуреба-ханэ). Для этого во всех церквях России Петербургский синод организовал особые кружечные сборы на развитие паломничества. Александр II поручил своему брату – главе морского ведомства Константину Николаевичу Романову – возглавить образованный особый Палестинский комитет (1859–1864 гг.) для устройства русских странноприимных заведений в Святой земле78. Уже в 1858 г. в России было собрано для «Русских построек» в Иерусалиме 200 тыс. руб. серебром (407, л. 8—10).

Укреплению российского присутствия на Святой земле в значительной степени содействовало первое в истории дома Романовых паломничество. В апреле – мае 1859 г. великий князь Константин Николаевич⁷⁹ вместе с супругой Александрой Иосифовной и сыном Николаем посетил Святую землю. На пороге храма Гроба Господня их торжественно приветствовал специально прибывший из Стамбула патриарх Кирилл II, который напомнил всем присутствовавшим, что высокие российские гости стали первыми из особ царствующего в России дома и вторыми после Византийского императора Ираклия I (610–641 гг.) из царственных лиц православного исповедания, «предпринявшими подвиг поклонения Святым местам» (617, с. 23–24). В ходе краткого паломничества Константин Николаевич по поручению Александра II серьезно занялся проблемой «устройства русского поклонничества», совмещая при этом дела духовные с решением политических вопросов (634, т. 1, с. 132, 134). Особое внимание великий князь уделил контактам с патриархом Кириллом, который принял решение покинуть свою резиденцию в Константинополе и на следующий год окончательно вернуться в Иерусалим (934, с. 187). Несмотря на непростые отношения с епископом Кириллом (Наумовым), Кирилл II удовлетворил ходатайства начальника РДМ и восстановил практику церковных служб в честь дома Романовых, прекратившуюся по приказу османских властей после начала Крымской войны. В беседе с Иерусалимским патриархом Константин Николаевич от имени своего брата преподнес Кириллу наперсный крест, а двум его наместникам – панагии (634, т. 1, с. 130)⁸⁰.

В ходе встречи Константина Николаевича с иерусалимским мутасаррифом Исмаил Сурея-пашой (1857–1863 гг.) великий князь преподнес паше от имени императора «Станиславскую ленту» с орденом первой степени, «дабы помочь делу»⁸¹. В ответ Сурея-паша пообещал всяческое содействие российскому консульству и Духовной миссии в налаживании контактов с Иерусалимским патриархатом и другими церквами и общинами Палестины (там же, с. 132, 134).

В 1859 г. еще перед отправлением великого князя из Стамбула в Иерусалим султан Абдул Меджид «вспомнил» об еще не исполненном Портой положении, содержавшемся в проекте ноты князя Меншикова (апрель 1853 г.)82, и одарил великого князя Константина Николаевича участком земли (за стенами Старого Иерусалима) площадью 23 тыс. 142 кв. м на месте, прозванном местными арабами «площадным выступом» (ра’с аль-майданом). На нем был спроектирован грандиозный комплекс русских построек83 – зданий консульства, Духовной миссии и ряда подворий. В июне 1859 г. константинопольский посланник князь Лобанов-Ростовский получил соответствующий фирман, о чем уведомил консула в Иерусалиме В.И. Доргобужинова. Тем не менее, для легализации султанского подарка в городском кадастре консулу В.И. Доргобужинову и управляющему делами Палестинского комитета В.И. Мансурову84 как доверенному лицу великого князя Константина Николаевича только на взятки местным чиновникам пришлось истратить 10 тыс. 350 франков85 (634, т. 1, с. 77). Затем Мансуров и Доргобужинов докупили от имени российского правительства еще несколько участков, составивших вместе с участком султана значительный надел земли общей площадью 71 тыс. 678 кв. м. Он получил название у арабов аль-Москубийа («Московия»), Приблизительная стоимость участка на тот момент составляла 3 млн. 953 тыс. франков (там же, т. 1, с. 107). По оценкам англичан, Россия вложила в строительство «Московии» свыше 250 тыс. фунт. стер. (2 млн. 500 тыс. руб. сер.) (812, с. 70). Земельный участок получил статус собственности (мульк), поступив в ведение МИД, Святейшего синода и Палестинского комитета. На нем размещались здания консульства, странноприимного дома и больницы, Русской духовной миссии и Свято-Троицкий собор (634, т. 1, с. 107).

Успех плана возвращения России в Святую землю через восстановление духовного присутствия и Греко-Российскую церковь зависел не только от позиции Порты, архиерейства рум миллети, но, как оказалось, от состояния взаимоотношений между начальником Духовной миссии (как представителя синода), с одной стороны, и российским консулом (как представителем МИД) – с другой. Эти отношения серьезно влияли на осложнение взаимоотношений начальника Русской духовной миссии с представителями русских учреждений в Иерусалиме. Неопределенность статуса Духовной миссии для османских властей и попытки императорского консула в Иерусалиме Доргобужинова подчинить своей власти начальника РДМ епископа Кирилла (Наумова) подрывали имидж России в глазах местного арабского населения. Греческое духовенство воспользовалось сложившимися конфликтными отношениями с целью ослабления влияния русских консулов и священников на местное православное население. В результате конфликта с епископом Кириллом (Наумовым) консул Доргобужинов был отозван из Иерусалима⁸⁶. Прибывший в Святой град в 1861 г. новый российский консул А.П. Карцов (теперь уже кадровый сотрудник МИД) также не сумел найти общего языка с епископом

Кириллом. В то же время он стал пользоваться поддержкой Иерусалимского патриарха Кирилла, у которого были натянутые отношения с епископом Кириллом (Наумовым). В 1863 г. в результате доносов и интриг консула Карцова теперь уже начальнику Русской духовной миссии Кириллу (Наумову) пришлось оставить Иерусалим. Аналогичная участь постигла два года спустя его преемника на посту начальника Духовной миссии архимандрита Леонида (Кавелина). Только с приездом в 1865 г. в Иерусалим архимандрита Антонина (Капустина) отношения между ними стали постепенно налаживаться⁸⁷. Из-за трений между епископом Кириллом (Наумовым) с Иерусалимским патриархом и российским консулом резко обострились отношения между патриархом Кириллом II и митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым). Не лучшим образом выглядели отношения между Азиатским департаментом МИД России, послом в Константинополе И.И. Игнатьевым, с одной стороны, и сменявшими друг друга обер-прокурорами Св. Синода (графом А.И. Толстым, А.И. Ахматовым и графом Д.А. Толстым⁸⁸ ) – с другой.

Митрополит Филарет (Дроздов) ожидал письменного извинения от патриарха Кирилла II за его шаги, направленные, как полагал митрополит, на подрыв авторитета Русской церкви на православном Востоке, в результате чего два ее представителя (архиерей и иерей) были отозваны из Иерусалима в Россию (634, т. 2, с. 517; 407, л. 105—106об)⁸⁹. После смерти митрополита Филарета напряженность в отношениях между Правительствующим синодом и Иерусалимским патриархатом несколько разрядилась.

В сложившихся обстоятельствах Петербургскому синоду было важно выяснить причины скандалов, устранить повод к ним и не допускать их возникновения в будущем. По предложению посла Игнатьева, для расследования «Иерусалимского дела» и улаживания «недоразумения» между патриархом Кириллом и Русской церковью в Иерусалим был направлен его личный друг архимандрит Антонин (Капустин), который являлся настоятелем посольского храма в Константинополе (634, т. 2, с. 492). В отличие от своих двух предшественников отец Антонин (Капустин) прибыл в Иерусалим, не имея инструкций ни от святейшего синода, ни от российского МИД. Тем не менее его плодотворная деятельность позволила ему занять выдающееся место в ряду тех, кто способствовал укреплению русского присутствия в Святой земле. За свои труды архимандрит стал по праву впоследствии именоваться «отцом Русской Палестины». Помимо научной деятельности в области палестиноведения Антонин (Капустин) производил археологические раскопки. Он приобретал у местных жителей Палестины участки, связанные с различными эпизодами Ветхого и Нового Завета (408, л. 130—131об). Деньги на это ему охотно жертвовали богатые русские меценаты и многие паломники. Дело дошло до того, что в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX век в МИД и Правительствующем синоде были серьезно обеспокоены масштабными приобретениями отца Антонина. Купленные начальником Духовной миссии участки Антонин (Капустин) переводил в разряд неотчуждаемых владений-вакфов⁹⁰. Действия отца Антонина вызывали недовольство у мусульман и зависть у греков, католиков и протестантов. Российские послы в Константинополе в инструкциях новым консулам в Иерусалиме наказывали им убеждать архимандрита Антонина не скупать более участков, приобретенные же им земли не переводить в вакф, а записывать в кадастры на имя ИППО или царскую фамилию.

Многие чиновники в Петербургском синоде и в МИД были против того, чтобы начальник Духовной миссии в Иерусалиме своим независимым поведением «дразнил» святогробских архиереев, европейских консулов, католических и протестантских миссионеров, которые не могли составить ему серьезной конкуренции в деле приобретения библейских участков у местного арабского населения. Отец Антонин продолжал расширять свой «вакф», несмотря на критику МИД и Святейшего синода. В письме управляющему делами Палестинской комиссии Б.П. Мансурову в 1879 г. архимандрит Антонин в отчаянии вопрошал: «.. в чем погрешил я пред Отечеством, царем, Богом, что стал приобретать в собственность России то, что еще осталось Божиим Провидением в Святой Земле ценного из не захваченного католиками, протестантами, армянами, жидами? Ведь во всякой другой земле христианской подобного ревнителя по крайней мере осыпали бы похвалами» (634, т. 2, с. 66–67). Несмотря на появление в петербургской прессе оскорбительных статей против Антонина (Капустина) с призывами отозвать его из Иерусалима, русский архимандрит, благодаря покровительству бывшего посла в Константинополе генерал-адъютанта графа Игнатьева и поддержке царствующего дома остался на посту начальника Духовной миссии в Иерусалиме.

Скандальные отзывы начальников Русской духовной миссии и конфликтные отношения российского консульства со Святогробским братством нанесли ощутимый удар по российскому влиянию в Святой земле. Давая объективную оценку политическому престижу России в Палестине, архимандрит Антонин (Капустин) писал Б.П. Мансурову в 1879 г., что он находится в упадке и «положительно ничего не значит, тогда как французское влияние на Востоке, несмотря на республику в Париже, можно назвать царствующим в Святой Земле» (там же, т. 2, с. 65).

Возведение русских учреждений за каменными стенами Иерусалима в конце 50-х гг. XIX века заметно изменило облик города и дало толчок строительному буму, в результате которого цена на землю выросла в несколько раз. До Крымской войны османские власти запрещали строительство вблизи городских стен. Любая постройка должна была быть удалена от них на расстояние не меньше 1 км 125 м по соображениям безопасности, чтобы на случай осады города неприятелем с крыши здания нельзя было вести прицельный орудийный огонь по окруженному каменной стеной Старому Иерусалиму (812, с. 68). Русскому посланнику в Константинополе удалось добиться от Порты разрешения на строительство на «Русском подворье», причем на расстоянии 300 м от городских стен. По замечанию израильского исследователя Иешуа Бен-Арне, до русских возводить капитальные постройки так близко к городу османские султаны не разрешали никому (там же, с. 68)⁹¹.

Вскоре «Московия» стала городским центром «Нового Иерусалима», рядом с которым стали охотно возводить постройки местные власти и все конфессии. Начались антироссийские интриги: в католических кругах стали муссироваться слухи, будто бы сооружения на Майдане строились с таким прицелом, чтобы в случае оккупации Иерусалима русской армией можно было бы легко переоборудовать странноприимные дома в казармы (там же, с. 70).

В 1860 г. в центре городка по распоряжению Александра II из массивных плит тесаного «иерусалимского» камня был заложен собор во имя Святой Живоначальной Троицы⁹². В 1865 г. «к неудовольствию других христианских конфессий» из России были привезены колокола: большой, предназначенный для храма Гроба Господня, и поменьше – для Свято-Троицкого храма (там же, с. 71). Строительство «Русского подворья» было завершено в 1872 г. В том же году, 28 октября, восьмикупольный Свято-Троицкий собор был освящен Иерусалимским патриархом Кириллом II. На церемонии присутствовал великий князь Николай Николаевич «со всем собором греческого и русского духовенства» (634, т. 1, с. 145).

В начале 1870-х гг. влияние Петербурга на Стамбул усилилось в значительной степени благодаря энергичным усилиям и профессионализму посла в Константинополе графа И.И. Игнатьева.

Многие османские сановники (в том числе садразам Фуад-паша и рейс эфенди Сафвет-паша) называли генерал-адъютанта Игнатьева своим приятелем. Граф даже сумел расположить к себе султана Абдул Азиза (1861–1876 гг.) и его сына – принца Иззетдина. Русский посол часто устраивал пышные приемы для европейского дипкорпуса, мусульманских аянов и христианских архонтов в живописной летней резиденции в Буюкдере⁹³. Он пользовался заслуженным уважением у столичной знати и был весьма популярен в православных клерикальных и светских кругах (747, т. 1, с. 419).

Российская дипломатия старалась сохранить свое влияние на восточных христиан и в ходе «Болгарского дела» 1872 г., нанесшего непоправимый урон единству православного миллета и всей православной ойкумене. Графу Игнатьеву было важно, чтобы на созванном Фанаром Константинопольском поместном соборе греческие «кириархи» не смогли добиться консенсуса в отношении объявления митрополитов Болгарской церкви схизматиками. С этой целью российский посол уговорил Иерусалимского патриарха Кирилла, дважды приезжавшего к нему в Буюкдере в 1872 г., не подписывать постановление поместного собора. И.И. Игнатьев нашел для патриарха удобный предлог, чтобы спешно покинуть Стамбул 12/24 сентября 1872 г. с «уважительной» формулировкой: «для встречи и приема Его Императорского Высочества» великого князя Николая Николаевича (936, с. 206; 282, л. 35–39)⁹⁴. Еще до выработки текста об отлучении болгар патриарх Кирилл заявил, что «ввиду того, что палестинское духовенство не желает торжественного объявления церковного раскола, он не может присутствовать при обсуждении текста отлучения Болгар от Церкви, и, считая дальнейшее свое здесь пребывание бесполезным, возвращается в Иерусалим, где требуется его присутствие и откуда он, по совещании с местным духовенством, представит подробное мнение о Греко-Болгарском вопросе» (280, л. 22—26об). На константинопольской пристани в Галате при посадке отплывавшего в Яффу патриарха Кирилла на русский пароход РОПиТ возмущенная толпа греков выкрикивала в адрес владыки угрозы. По требованию посла Игнатьева османские власти разогнали демонстрантов. При движении парохода морем в порту г. Смирна была также организована антикирилловская манифестация (там же, л. 22—26об; 282, л. 35–39).

Прибывшему в Иерусалим патриарху Кириллу консул Кожевников зачитал полученную от управляющего МИД депешу с высочайшей благодарностью владыке. В ней, в частности говорилось, что «Православная Россия возлагает главнейшия на него надежды относительно приведения Болгарскаго вопроса к благополучному исходу, избегая раскола в Церкви, и что на Его Блаженстве лежит священная обязанность оказать на закате дней своих величайшую услугу Православию, сохранив единство Восточной церкви» (286, л. 50-50об).

Пребывание великого князя Николая Николаевича в Иерусалиме на время отсрочило бунт греческого духовенства против своего патриарха. Однако как только августейший гость покинул Святой град, святогробцы при поддержке Фанара низложили патриарха Кирилла II, а 18 декабря 1872 г. Порта незамедлительно признала его отставку (848, с. 186; 936, с. 208). Причина низложения патриарха Кирилла была очевидна для всех: проарабская позиция с явно пророссийским уклоном, что всегда вызывало однозначную реакцию Османов. В этой церковно-дипломатической «шахматной» партии «одновременной игры» против графа Игнатьева в Стамбуле помимо Порты и Фанара на их стороне играли его два коллеги – британский и германский послы.

После удаления патриарха Кирилла в Иерусалиме усилились антирусские настроения. В городе начались беспорядки, российским подданным невозможно было спокойно ходить по улицам. Были отмечены случаи избиения русских паломников османскими солдатами (848, с. 186). Мутасарриф Назыф-паша (1872–1873 гг.) и греческий консул в своих донесениях в Стамбул обвиняли Кожевникова в подстрекательстве арабов не признавать новоизбранного (28 декабря 1872 г.) архиепископа Газского Прокопия своим патриархом (1872–1875 гг.) и чуть ли не к мятежу против греческого духовенства. Порта же, вопреки требованиям арабов, признала Прокопия в патриаршем сане месяц спустя после его избрания святогробцами. В сложившихся обстоятельствах пребывание российского консула в Иерусалиме вызывало немало вопросов даже на Дворцовой площади. Граф Игнатьев посоветовал Кожевникову сбавить активность и спокойно пережидать в Иерусалиме до тех пор, пока не изменятся настроения. Посол полагал, что после того, как оскудеет казна Иерусалимской патриархии, святогробцы будут вынуждены пойти на поклон к нему просить о возобновлении финансовой помощи.

В марте 1873 г. последовала рекомендация обер-прокурора Святейшего синода Антонину (Капустину) выполнить решение Правительствующего синода и выразить уважение новому патриарху, официально признанному Портой. Позиция обер-прокурора

И.М. Толстого и возглавляемого им синода вызвала возмущение графа Игнатьева, который в инструкциях Кожевникову приказал относиться индифферентно и сдержанно к Прокопию, давая ему понять, что Россия не одобряет действий Святогробского братства. Позиция Игнатьева одержала верх, и вскоре обер-прокурор Толстой рекомендовал архимандриту Антонину «принять к сведению» взгляды посла. Год спустя граф Игнатьев передал по телеграфу Кожевникову в Иерусалим сообщение для отца Антонина, что в результате настойчивых представлений Дворцовой площади «Царь решил отложить на время признание Прокопия, а Синод уже согласен не исполнять свои же инструкции, направленные [через императорское посольство отцу Антонину. – М.Я.] по ошибке» (848, 187–188).

Решительная реакция Петербурга на низложение святогробцами патриарха Кирилла последовала незамедлительно. С начала 1873 г. по предложению посла И.И. Игнатьева российское правительство стало задерживать в своих банках суммы с доходов, поступавших от имений Иерусалимской патриархии на территории России (в Бессарабии). В 1876 г. граф Игнатьев вновь рекомендовал российскому правительству наложить секвестр на доходы от святогробских имений, взяв их «под опеку». В отличие от валашских властей, конфисковавших в 1864 г. в пользу государственной казны все «преклоненные» Гробу Господню в Молдавии и Валахии имения, российские власти ограничились лишь частичным секвестированием получаемых с них доходов (500, л. 42)⁹⁵. Тем не менее святогробцы нередко использовали факт задержек денежных поступлений с доходов от бессарабских имений, чтобы обвинить Петербург в их полной конфискации.

Вместо отправки доходов с бессарабских имений в казну мятежных святогробцев российское правительство стало помещать эти деньги в свой государственный банк. Затем четыре пятых от совокупной суммы доходов (в среднем 120 тыс. руб.) направлялись в специальный накопительный фонд, из которого посол Игнатьев выделял консулу Кожевникову в Иерусалиме средства на нужды православной общины в Палестине (307, л. 170—172об; 862, с. 143;). По указанию И.И. Игнатьева в 1873 г. консулом Кожевниковым, секретарем и драгоманом консульства Левитовым и начальником Духовной миссии в Иерусалиме архимандритом Антонином (Капустиным) была роздана сумма в размере 10–12 тыс. рублей (из доходов с имений Святогробского монастыря) на нужды православной арабской общины для содержания палестинских приходских школ и других арабских учреждений по воспитанию молодого «поколения, способного сопротивляться греческой ксенократии» (307, л. 170—172об). По сообщению В.Н. Хитрово, в период с 1874 по 1877 г. российское правительство выдало арабам около 30 тыс. рублей из получаемых с бессарабских имений Святого Гроба доходов (649, с. 67).

Оставшаяся одна пятая часть доходов (20–25 тыс. руб.) удерживалась российским правительством (936, с. 231). При этом, по словам графа Игнатьева, только низложенный патриарх Кирилл имел законное право лично распоряжаться суммами, предназначенными для Иерусалимской церкви. Из этих средств Петербург назначил пенсию бывшему патриарху Кириллу в 10 тыс. руб. серебром (там же, с. 209; 293, л. 90–97). До восстановления порядка Святогробский монастырь не должен был рассчитывать на «милостынные сборы» в России и доходы с упомянутых имений, чтобы эти деньги не использовались святогробскими монахами на борьбу с Россией и смещенным патриархом Кириллом (там же, л. 90–97). Генерал-адъютант Игнатьев считал недопустимым, чтобы греки в очередной раз эксплуатировали Россию «в препирательствах своих с Турками и Латинами», тогда как русским незачем было «ссориться из-за них с местными властями и с иностранными консулами, в особенности же с Французским Консулом» (299, л. 127—131об; 293, л. 90–97; 296, л. 110; 298, л. 122-123об; 300, л. 133; 302, л. 142–143).

Посол Игнатьев настойчиво пытался восстановить владыку Кирилла в патриаршем сане. Однако его усилия были прерваны начавшейся в 1877 г. новой русско-турецкой войной. 18 августа того же года смещенный и изгнанный прелат скончался в Константинополе.