В первый раз он так резко говорил со мной, и я застыла, не зная, что делать.
— Блядь, — выругался он, скидывая с кровати покрывало. Пульт отлетел и приземлился на пол. Алекс схватил его и включил телевизор. — Где CNN? (примеч. телеканал, созданный Тедом Тёрнером 1 июня 1980 года. Компания CNN первой в мире предложила концепцию 24-часового вещания новостей)
— Не знаю, — ответила я, с опаской приближаясь к нему.
Он продолжил щелкать пультом, пока не нашел нужный канал. Зашипел, громко матерясь.
— Блядь! Блядь! БЛЯДЬ!
Я взглянула на экран и чуть не упала. В новостях снова светили наши лица, но не из-за мелкого обвинения в нападении и не только в Аризоне. Новость вышла на национальный уровень.
— Вот ублюдок, — простонал Алекс, с силой растирая лоб. — Вымогательство, Сойер? Это чертовски тяжкое преступление. Знаю. Блядь, да знаю я. Даже если выдам эти фотографии, ни черта они не помогут. Это лишь станет доказательством в его деле, и он знает это. Блядь, как я этого не предусмотрел?
Сенатор искренне заявил, что его предал и шантажировал собственный сын. Он даже не отрицал измену, а признался в ней. Обожающая его красавица-жена Лорелея с проницательными голубыми глазами стояла рядом с ним. Поддерживала супруга. То, что её сын, её кровиночка, так поступил с ними, разбивало ей сердце. Они дали ему всё лучшее, пока тот рос: деньги, образование, поддержку и любовь. Это было чертовски нелепо, и я стояла в оцепенении, наблюдая за катастрофой, не в силах ее остановить. Оказалось, что Алекс недооценил отца. Не понял, что сенатор перевернёт ситуацию в свою пользу, чтобы получить дополнительные голоса. Америка любит скандалы. Ещё более тревожным было то, что женщины заискивали перед красивым мужчиной, наделенным властью. Если бы сенатор был толстым, уродливым мужиком, реакция была бы другой. Эти репортеры, как мужчины, так и женщины, которые брали у сенатора интервью и ловили каждое его слово, сколько бы переспали с ним? Каждый из них.
— Да, ещё одна моя грёбанная ошибка, — сухо рассмеялся Алекс. — Точно, мне надо придерживаться мелких преступлений. — Он взглянул на меня и насупился. — Слушай, я тебе перезвоню. Да, она знает. Ладно, чувак, пока. — Он повесил трубку и убрал телефон в карман. Подошёл ко мне и взял моё лицо в ладони, приседая, чтобы заглянуть в глаза. — Мелкая, не переживай, с нами всё будет в порядке.
— Мы не можем бежать от этого, — возразила я.
— Можем. Надо только подумать минуту.
В новостях крутили шестидесятисекундный клип сенатора Райана. Мы молча стояли рядом и смотрели, как этот человек лжет сквозь зубы. Гладкость его голоса была убедительной, и трудно было не повестись на его пропаганду, и средства массовой информации клюнули на это. Реальность нашей ситуации пугала меня, а Алекса бесила.
— Вот же кусок дерьма! — убийственный блеск в глазах превратил его чистую океанскую синеву в темное море. Это пугало и возбуждало меня. Я никогда не видела его таким злым, и это жестокое поведение не должно было вызвать чувство возбуждения, но вызвало, и о-о-очень сильное.
— На хуй тебя, — прошипел Алекс, замахнувшись и проделав дыру в стене. Он целился в лицо сенатора, но в последний момент сменил траекторию. — БЛЯДЬ!
Ага, скорее всего, это вычтут из депозита. Мне нужно успокоить Алекса до того, как он разрушит комнату.
— Ладно, давай сбавим обороты, — предложила я, подскочив и кинувшись к нему
Он нагнулся, тяжело дыша и, уперевшись руками в колени, покачал головой.
— Блядь.
Я заметила кровь и запаниковала.
— Черт, малыш, ты в порядке? Ты поранился? Дай посмотреть.
— Да, я в порядке, — ответил он, подняв руку, останавливая меня. — Только дай мне секунду успокоиться, хорошо?
— Да, хорошо, — согласилась я, медленно отступая и садясь на кровать.
Он уставился на кровоточащие костяшки, растопырив пальцы и шевеля ими, убеждаясь, что ничего не сломал.
— Я тебе обещаю, Мелкая. Мы заставим этого мудака пожалеть.
— Иди сюда, — позвала я, взяла за руку и повела к раковине. Намочила полотенце и приложила к ссадинам. — Не думаю, что у человека, способного отвернуться от собственного сына, и неважно, насколько тот плохой, есть совесть, а она нужна, чтобы жалеть о чем-то.
Он сухо рассмеялся, смотря на меня через зеркало.
— Он пожалеет, когда мы разрушим его гребанную империю.
— Так, значит, опубликуешь фотографии? — поинтересовалась я.
— Не думаю, что это поможет, — сказал он, указывая на телевизор. — Он просто перевернет все это дерьмо в свою пользу.
Сенатор принижал свои неблаговерные поступки, лгал жене и выставлял нас с Алексом ворами, жаждущими денег, и все это сидя на своей башне из слоновой кости. Нам нужно было сдержать свое слово и уничтожить его, но Алекс колебался и склонялся к тому, чтобы вычеркнуть эту часть из нашего плана.