Жизнь Пи: читать начало книги онлайн

И, словно в подтверждение своей внезапной догадки, я услышал, как он зарычал. Зарычал недовольно, вернее, как-то тоскливо и даже муторно. Может, он и впрямь хороший пловец, зато моряк — никудышный.

Значит, этим нужно воспользоваться.

И тут я получил зловещее предупреждение: не надо-де заноситься, думая, что совладать с ним проще простого. В Ричарде Паркере, похоже, сидел такой сильный жизненный нерв, который мог подавить любое живое существо, оказавшееся рядом с ним. Я уже почти взобрался на нос — и вдруг услышал тихое шуршание. И увидел, как возле меня в воду плюхнулось что-то совсем крохотное.

Это был таракан. Побарахтавшись миг-другой на поверхности, он угодил в рыбью пасть. Тут в воду шлепнулся еще один таракан. А следом за ним — еще с десяток, только с другого носового борта. И на каждого нашлась рыбья пасть.

Борт покидали последние уцелевшие чужаки.

Я тихонько заглянул через планширь. И первое, что увидел, — затаившегося в складке брезента, над носовой банкой, здоровенного тараканищу, должно быть, вожака здешнего тараканьего семейства. Я наблюдал за ним с непонятным любопытством. Решив, что настало время, он расправил крылышки, взлетел и все шуршал ими в воздухе, пока кружил над шлюпкой, с минуту, словно чтобы удостовериться, не забыл ли кого из сородичей, после чего плюхнулся за борт, навстречу своей гибели.

Теперь нас только двое. За пять дней вся шлюпочная живность, включая орангутана, зебру, гиену, крыс, мух и тараканов, вымерла подчистую. За исключением бактерий с червяками, копошившимися, наверное, в звериных останках, в шлюпке не осталось ни одного живого существа, кроме меня и Ричарда Паркера.

Что ж, радости мало.

Я встал и, затаив дыхание, приподнял крышку ящика. Я сознательно не стал заглядывать под брезент, опасаясь, как бы мой взгляд, точно окрик, не привлек внимание Ричарда Паркера. Лишь опустив крышку на брезент, я осмелился дать волю своим ощущениям.

В нос мне тут же ударил резкий мускусный запах мочи — так несет от каждой кошачьей клетки в зоопарке. Тигры — животные сугубо территориальные, и границы своих владений они непременно помечают мочой. Но сейчас это было мне на руку, тем более что запах исходил только из-под брезента. Территориальные претензии Ричарда Паркера, похоже, ограничивались лишь днищем шлюпки. И это утешало. Если мне удастся завладеть брезентом, может, все еще образуется.

Я склонил голову набок и не дыша глянул через край крышки. На дне шлюпки плескалась вода, глубиной дюйма четыре, — так что у Ричарда Паркера образовалось собственное пресноводное озерцо. Сам он сейчас был занят тем же, чем на его месте занялся бы и я, — лежал себе полеживал в теньке. Днем стало нестерпимо жарко. Ричард Паркер разлегся на дне шлюпки спиной ко мне, распластав задние лапы подушечками кверху, прижимаясь животом и бедрами, внутренней их частью, к самому днищу. Поза несуразная, но удобная.

Я вернулся к своим насущным заботам. Вскрыл коробку с аварийным пайком и наелся досыта, умяв за милую душу примерно треть упаковки. Просто поразительно, как мало теперь мне было надо, чтобы набить желудок под завязку. Я уже хотел было припасть к мешку дождесборника, висевшему у меня через плечо, чтобы напиться, как вдруг взгляд мой упал на стаканы-мензурки. Уж если не искупаюсь, то хоть отхлебну разок-другой. К тому же запасы воды у меня не вечные. Я достал стакан, нагнулся, опустив крышку ящика пониже, чтобы было сподручнее, и дрожащей рукой окунул стакан в озеро Паркера, в каких-нибудь четырех футах от его задних лап. Повернутые вверх подушечки, облепленные мокрой шерстью, походили на пустынные островки, обрамленные зарослями водорослей.

Мне удалось зачерпнуть целых 500 миллилитров. Вода оказалась мутноватая. В ней плавала какая-то грязь. Испугался ли я подцепить какую-нибудь заразу? Да у меня и мысли такой не было. Единственное, о чем я думал, так это о жажде. Я осушил стакан одним махом и с огромным удовольствием.

Природа требует равновесия — и неудивительно, что мне тут же захотелось писать. Я облегчился прямо в стакан. Жидкости из меня вышло ровно столько, сколько я только что в себя влил, хотя после того, как у меня возникла мысль покуситься на водные запасы Ричарда Паркера, не прошло и минуты. Я задумался. Уж больно не терпелось мне еще разок пригубить из стакана. Я поборол искушение. Но с каким трудом! Говорю без шуток: с виду моя моча была просто загляденье! Пока что я не мучился от обезвоживания — и на цвет жидкость была прозрачная. Она играла на солнце, как яблочный сок. И уж точно была свежая, чего нельзя было сказать наверняка про воду в жестянках из моих запасов. И все же я внял голосу разума. Взял и разбрызгал мочу по брезенту, плеснув и на крышку, чтобы обозначить мою собственную территорию.

Я опустошил водные запасы Ричарда Паркера еще на пару стаканчиков, правда, в этот раз сохранил драгоценную жидкость в себе. И тут же почувствовал себя цветком, который только что полили.

Теперь можно было подумать и о благоустройстве. И я вновь обратился к содержимому ящика, таившему в себе столько надежд и обещаний.

Я достал веревку и привязал ею плот к шлюпке — для страховки.

А потом взялся изучать солнечный опреснитель. Это — устройство, предназначенное для получения пресной воды из соленой. Состоит оно из надувного прозрачного конуса, размещенного поверх круглой, похожей на спасательный круг плавучей емкости с черной прорезиненной брезентовой мембраной посередине. Устройство работает по принципу перегонного аппарата: морская вода, собираясь под закрытым конусом, на черной мембране, нагревается солнцем и испаряется, скапливаясь на стенках конуса. Потом эта влага, уже несоленая, стекает в водосток, расположенный по периметру конуса, и оттуда попадает в водозаборный мешок. На шлюпке имелась дюжина таких опреснителей. Я внимательно прочел, как ими пользоваться, — строго по инструкции. Надул все двенадцать конусов и залил каждую плавучую емкость необходимым количеством морской воды — по десять литров в каждую. Потом связал опреснители вместе, в связку, прикрепив ее с одной стороны к плоту, а с другой к шлюпке, так, чтобы ни один из них не потерялся, в случае если развяжется какой-нибудь узел, — и таким образом получил дополнительный страховочный линь, соединивший меня со шлюпкой. Опреснители походили на крепкие поплавки, хотя и казались с виду неказистыми, но можно ли с их помощью добывать пресную воду, — я сомневался.

Потом я занялся самым тщательным благоустройством плота. Проверил на крепость все узлы, чтобы удостовериться, что они не развяжутся и плот не развалится на части. Пораскинув малость мозгами, я решил соорудить мачту из того весла, что служило мне подножкой. И тут же отвязал его. Затем взял охотничий нож и зазубренной стороной лезвия сделал круговую зарубку примерно посередине весла, а острием ножа просверлил три дырки в его лопасти. Работа продвигалась хоть и медленно, зато успешно. Да и от мыслей отвлекала. Покончив с этим делом, я установил весло вертикально на одном углу плота лопастью вверх — получилось нечто вроде клотика, — а рукояткой вниз, так, чтобы она целиком ушла под воду. На зарубку я плотно намотал двойную веревку, чтобы весло не провалилось. После чего продел веревку через дырки в клотике и привязал ее с обоих концов к горизонтальным веслам, чтобы мачта держалась устойчиво и было к чему крепить навес с разными пожитками. Жилет, который был привязан к веслу-подножке, я отвязал и закрепил у основания мачты. С двойной целью: своей плавучестью он должен был восполнить тяжесть мачты и заодно послужить мне сиденьем, слегка возвышавшимся над водой.

Поверх веревок я разложил одеяло. Оно соскользнуло. Потому что угол их натяжения оказался слишком большим. Тогда я сложил одеяло пополам, в длину, проделал посередине две дырки, на расстоянии одного фута друг от друга, и пропустил в них кусок веревки, который отрезал от целого мотка. Потом снова перебросил одеяло через двойную веревку, удерживающую мачту, так, чтобы крепежная веревка зацепилась за клотик мачты. Теперь у меня появился навес.

Работа по благоустройству плота заняла большую часть дня. Нельзя было упустить ни единой мелочи, а их оказалось так много. Да и потом, трудиться во время качки, хоть и небольшой, дело не из легких. К тому же приходилось то и дело поглядывать — как там Ричард Паркер. В результате получилась конструкция, совсем не похожая на галеон. Пресловутая мачта была выше меня всего лишь на несколько дюймов. А на палубе места едва хватало, чтобы сидеть, скрестив ноги, или лежать, свернувшись калачиком. Но жаловаться было грех. Плот прекрасно держался на плаву и, кроме того, служил надежным убежищем от Ричарда Паркера.

К тому времени, когда я закончил трудиться, наступил вечер. Я достал жестянку с водой, четыре галеты из аварийного пайка и четыре одеяла. Закрыл ящик (в этот раз очень осторожно), расположился на плоту и отпустил линь. Шлюпка ушла вперед. Главный линь натянулся струной, а страховочная веревка, которую я специально отмерил побольше, свободно провисла. Пару одеял я подложил под себя, расстелив их так, чтобы они не намокли. А два других набросил на плечи и прислонился спиной к мачте. Слегка возвышавшееся сиденье, которое я смастерил из высвободившегося спасательного жилета, пришлось весьма кстати. Я сидел на нем почти над самой водой, как на большой подушке, лежащей на полу, и думал, что если и промокну, то не насквозь.

Я ел с большим аппетитом и наслаждался солнечным закатом на безоблачном небе. То был миг полного отдохновения. Небосвод расцветился великолепными красками. Звезды рвались озарить его своим свечением — и не успел свернуться красочный покров дня, как они засверкали в обнажившейся темной синеве. Дул слабый теплый ветерок, вода плавно колыхалась; море то бугрилось волнами, то выравнивалось гладью, подобно бесконечному хороводу, когда танцоры то сходятся, подняв руки вверх, то расходятся, опустив их вниз, и так снова и снова.

Ричард Паркер сел. Над планширем выступала только его голова и частично плечи. Он озирался по сторонам. Я крикнул: «Привет, Ричард Паркер!» — и махнул рукой. Он посмотрел на меня. И то ли рявкнул, то ли фыркнул — я не разобрал. Опять это прух-х-с. Какой великолепный зверь! Сколько в нем благородства! Не случайно его полное название — королевский бенгальский тигр. Мне, можно сказать, повезло. Что если б я остался вдвоем с каким-нибудь тупым уродцем — тапиром, страусом или индюком? В некотором смысле это превратилось бы в пытку, да еще какую.

Я услышал всплеск. Глянул в воду. И открыл рот от изумления. Мне-то казалось, что я тут один. Тишина, повисшая в воздухе, дивное освещение, чувство относительной безопасности — все навевало мысль, что так оно и есть на самом деле. Покой обычно ассоциируется с тишиной и одиночеством, верно? Трудно представить себя в состоянии покоя на перегруженной станции метро, так ведь? Ну а здесь что за суета?

Мне хватило и мимолетного взгляда, чтобы понять: море — это огромный город. Прямо подо мной, как и повсюду вокруг, о чем я раньше и не подозревал, тянулись автострады, бульвары, улицы и кружные дороги с довольно бурным подводным движением. В плотной прозрачной воде, подсвеченной мириадами крохотных искрящихся существ, планктоном, сновали в безудержной гонке рыбы, похожие на грузовики и автобусы, легковушки и велосипеды и даже на прохожих, — они сигналили и кричали друг дружке без умолку. И все это — на бескрайнем зеленом фоне. На разной глубине, насколько хватало глаз, то вспыхивали, то гасли гирлянды сверкающих пузырьков — следы проносящихся с бешеной скоростью рыб. Как только угасал один такой огненный шлейф, на его месте тотчас загорался другой. Следы эти простирались в разные стороны и гасли где-то вдалеке. Они напоминали фотоснимки ночных городов, сделанные при большой выдержке, — с длинными лентами света, брызжущего из задних автомобильных фар. С тем лишь исключением, что здешние машины неслись то выше, то ниже друг друга, словно по многоярусной эстакаде. Да и расцветки у них были самые необыкновенные. Корифены — они проносились под плотом, как патрульные машины, числом не меньше пятидесяти, — отливали ослепительно золотым и синевато-зеленым свечением. А другие рыбы, которых я не мог узнать, — желтым, коричневым, серебристым, синим, красным, розовым, зеленым и белым цветами во всем многообразии оттенков и окрасов, включая одноцветных, пестрых и полосатых. Только акулы решительно не хотели сверкать красками. Однако какими бы ни были размеры и расцветки этих машин, их объединяло одно — шальной порыв. Они то и дело сталкивались друг с другом — боюсь, нередко со смертельным исходом, — а некоторые, потеряв управление, врезались со всего маху в бордюры на обочинах либо выскакивали из воды и тут же шлепались обратно, вздымая фонтаны искрящихся брызг. Я следил за всей этой подводной суетой, словно из корзины парящего над городом воздушного шара. Это было изумительное, захватывающее зрелище. Так, должно быть, выглядит Токио в часы пик.

Я все смотрел и смотрел — до тех пор, пока в городе не погасли все огни.

С борта «Цимцума» я видал только дельфинов. Мне всегда казалось, что Тихий океан — огромная необитаемая водная пустыня, где лишь местами попадается рыба, и то редко. Потом я узнал, что сухогрузы гораздо быстрее рыб. И разглядеть морских животных с борта корабля так же невозможно, как лесных обитателей из окна мчащегося по шоссе автомобиля. А дельфины плавают очень быстро, да и порезвиться возле лодок и кораблей они не прочь — совсем как собаки, когда пытаются догнать машину: они бегут за ней и бегут, до полного изнеможения. Так что если вам захочется посмотреть на лесную живность, ступайте в лес пешком — и никакой суеты. То же самое и в море. Чтобы разглядеть несметные богатства его глубин, по нему нужно, так сказать, пройтись неспешным шагом.

Я улегся на бок. Впервые за пять дней у меня возникло некоторое ощущение покоя. Ко мне вновь вернулась надежда, — а сколько труда я на это положил! — хоть и слабая, но вполне заслуженная и совершенно оправданная. И я уснул.

Глава 60