Добрые русские люди. От Ивана III до Константина Крылова. Исторические портреты деятелей русской истории и культуры: читать начало книги онлайн

В 1863 году Михаил Николаевич так говорил императору об упущенном тридцатилетии: «Край тот искони русский… мы сами его ополячили… опыт 1831 года нам не послужил в пользу… Теперь надо решительно подавить мятеж и уничтожить крамолу и восстановить русскую народность и православие в крае».

Позднее Михаил Николаевич писал: «Правительство, в течение последних 30 лет, не только не принимало мер к уничтожению в крае польской пропаганды, но напротив того, по крайнему неразумению местных и главных правителей, давало все средства к развитию польского элемента в крае, уничтожая все бывшие зародыши русского начала. Я не стану в подробности упоминать о действиях тех лиц, которые с 1831 года были главными на местах распорядителями, о их бессмысленности и неразумении положения края, польских тенденций, о незнании истории сей искони русской страны и постоянном их увлечении призраками польского высшего общества, пресмыкавшегося пред ними и выказывавшего преданность правительству, но не только тайно, а явно обнаруживавшего свои тенденции к уничтожению всего русского. Но все это привлекало на их сторону генералгубернаторов, а в особенности женский пол, жертвовавший честью и целомудрием для достижения сказанных целей».

Парадный подъезд

Но пока шляхтянки отыгрывали в будуарах русских чиновников то, что утратили шляхтичи на войне, Михаил Николаевич был далеко от Белоруссии. 1835 году из Гродно М. Муравьёва перевели в Курск, а затем его перебросили из губернаторов в систему Министерства финансов, где он стал главным российским налоговиком.

С 1839 года М. Муравьёв на долгие двадцать лет становится начальником Межевого корпуса и попечителем Константиновского межевого института. М. Муравьёв встает во главе работы по топографическому изучению огромнейшей страны мира — России, устроению земельных владений помещиков и крестьян. Под его руководством Константиновский институт превращается в одно из ведущих высших учебных заведений империи, из которого сейчас выросли Институт Геодезии и картографии и Институт землеустройства.

М. Муравьёв был одним из инициаторов создания в 1845 году Русского географического общества, одного из старейших в мире, и стал его вице-председателем. Причем в вопросе о русской географии ему пришлось изрядно пободаться с иностранцами, которых по-прежнему было много на русской службе и в науке. Муравьёв стоял во главе той группы географов, которая отстаивала мысль, что надлежит заниматься, прежде всего, изучением России.

В первые годы царствования Александра II происходит бурный карьерный взлет М. Муравьёва. Он встает во главе департамента уделов, а с 1857 года назначается ещё и министром государственных имуществ, управлявшим огромными казенными землями и государственными крестьянами. М. Муравьёв был одним из важнейших деятелей при подготовке освобождения крестьян.

С декабристской молодости М. Муравьёв был убежденным антикрепостником. Однако на крестьянскую реформу он смотрел глазами прагматика — нужно было не просто эффектно освободить крестьян и отдать им часть земли, а нужно было сделать так, чтобы не разорилось русское дворянство, по-прежнему остававшееся кузницей военных, управленческих и образовательных кадров. А самих крестьян нужно было побудить заниматься хозяйством, улучшать урожайность, создавать прибыль.

Михаил Муравьёв был противником того прекраснодушного варианта реформы, к которому подталкивал императора его либеральный брат Константин Николаевич, которому Александр III потом сказал: «Ты составил несчастье царствования моего отца». По этой схеме все получалось красиво: крестьян торжественно освобождаем, землю для них выкупает (а частично отбирает за долги) у помещиков государство, но не всю (а крестьяне-то считали всю землю своей), при этом мужики становятся должниками выкупных платежей государству и начинают из-за этого на власть злиться, не слишком занимаясь своим хозяйством и рассчитывая, что царь платежи спишет (как, в итоге, и случилось).

М. Муравьёв предлагал иной вариант. Освобождение крестьян идет постепенно и без громких жестов. Землю мужики выкупают у помещиков сами, тем самым у крестьян появлялся стимул повышать производительность труда. В выигрыше при муравьёвском варианте оказывались и крестьяне, и помещики, но такая схема не подходила для «рекламы». Она не предполагала никаких торжественных манифестов.

«Константиновцы» развернули против М. Муравьёва настоящую кампанию «чёрного пиара». Его называли реакционером, крепостником; именно тогда в его травлю впервые включился А. Герцен, чей нелегальный листок до польского мятежа пользовался большим влиянием в верхах и его клали на стол даже лично государю. Жёсткого борца с коррупцией Муравьёва начали обвинять в этой самой коррупции.

Апофеозом этой грязной кампании было опубликованное в «Колоколе» стихотворение Н. Некрасова «Размышления у парадного подъезда». Некрасов жил как раз напротив «дома с кариатидами» на Литейном, где располагался дом возглавлявшегося М. Муравьёвым Департамента Уделов. Некрасов описывает вымышленного чиновника, живущего в этом доме — мол он и спит поздно, и лентяй, и обжора, и картежник, и волокита. Да к тому же «наш не любит оборванной черни».

Все понимали, что это открытое нападение на М. Муравьёва. И это была клевета от начала и до конца. М. Муравьёв был трудолголиком, он вставал в полвосьмого, весь день работал, принимал докладчиков и просителей, и отправлялся спать лишь в два ночи по требованию доктора. Ни к каким порокам и светской жизни склонен не был, и верхом удовольствия для него было выкурить трубку. Все, кто работал с М. Муравьёвым, восхищались его умом, предусмотрительностью и четкостью распоряжений.

Но клевета делала свое дело, в 1862 году Михаил Николаевич был отставлен со всех постов, расстались с государем они весьма скверно. Однако вскоре императору пришлось снова призвать Муравьёва к власти, на сей раз, чтобы спасти Россию от казавшегося неминуемым расчленения, которым грозил ей вновь вспыхнувший польский мятеж.

Муравьёв и вешатели

В 1863 году, вскоре после освобождения в России крестьян, в эпоху Великих Реформ в Польше начался новый мятеж. Россия казалась слабой целью. Только что поляки видели, что империя потерпела унизительное поражение в войне со всей Европой и верили, что англичане и французы вновь за них вступятся. В реформируемой России во всю развивалось революционное движение, в печати бесновались добролюбовы и чернышевские, из-за границы лил яд иноагент Герцен, живший на деньги Ротшильдов, но не брезговавший и польскими субсидиями. В мае 1862 года в Санкт-Петербурге начались ужасающие пожары, устроенные революционерами: были сожжены «Новая Голландия» и Апраксин двор.

Казалось, что Россию ткни — развалится. Тем более что первоначально на польские выступления царь ответил умиротворительным жестом, прислал в Варшаву наместником своего брата, Константина Николаевича, вождя российских либералов, про которого недоброжелатели шептались, что он сам хочет стать польским королем. Наместник проводил политику уступок, и поляки были уверены, что им всё сойдет с рук.

В ночь с 10 на 11 января 1863 года была произведена атака на казармы русских войск сразу в десяти городах. В резне погибли 30 солдат, 400 были ранены. По всей Польше и Западному краю начали формироваться банды, которые зачастую возглавляли дезертировавшие из русской армии офицерыполяки, как Сигизмунд Сераковский.

Появились «жандармы-вешатели», терроризировавшие русских крестьян, священников и помещиков: не угодил мятежникам — в петлю. Часть этих жандармов составляли… польские ксендзы, не считавшие зазорным марать себя кровью.

«Была одна помещица, графиня Забелло, имевшая мужество и силу воли не покоряться подпольному польскому Жонду. На усадьбу этой несчастной женщины перед рассветом налетели повстанцы, сняли люстру в гостиной и на её место повесили хозяйку дома, — вспоминал один из военных начальников при М. Муравьёве, князь Н. Имеретинский. — Одному пленному армейскому солдату повстанцы распороли кожу на груди, вывернули её на обе стороны, да еще приговаривали: „Вот, ты был армейским, а теперь гвардейцем! Жалуем тебе лацкана!“».

Особенно жестокой была война между поляками и русскими старообрядцами, во множестве жившими в Ковенской губернии. Скажем только в одну ночь бандой ксендза Мацкевича у околицы Ибяны вблизи Каунаса было повешено после истязаний 11 человек старообрядцев.

Польской пропаганде и понадобилось с таким остервенением раскручивать герценовский мем про «МуравьёваВешателя» именно потому, что нужно было отвлечь внимание публики от жандармов-вешателей.

Поляки пользовались общим сочувствием «прогрессивных кругов» в России, призывавших покончить с оккупацией. Пономарь революции А. Герцен в своем «Колоколе» визжал, подстрекая поляков убивать «гадких русских солдат», а офицеров призывал дезертировать, при этом убеждая их, что нет ничего страшного в том, что от России отделится Польша, Украина или Сибирь.

Международное положение так же было тревожным — в Париже требовали интервенции в Россию, чтобы освободить несчастных поляков. Лондонская пресса расписывала «кровавые русские репрессии», когда они ещё даже не начались. Одно время в Санкт-Петербурге показалось, что Варшава уже навсегда потеряна и стоял вопрос только так: удастся ли не отдать полякам Белоруссию и Малороссию?

Именно поэтому в Вильну, столицу Северо-Западного края, а отнюдь не в Варшаву, был назначен генерал-губернатором Михаил Николаевич Муравьёв. Северо-Западный край тогда включал в себя Витебскую, Могилевскую, Минскую, Гродненскую, Виленскую и Ковенскую губернии.

Ради этого назначения Александру II пришлось отчасти переступить через себя. Незадолго до этого он сместил Муравьёва со всех постов из-за расхождения во взглядах на крестьянскую реформу. Однако спасение России было для Государя выше личных антипатий.

М. Муравьёв принял на себя ответственность, но сразу оговорил, что будет действовать по своей системе. Краеугольный камень этой системы состоял в том, что Западный край — русская земля, там живут русские люди. Именно поляки, там оккупанты, которые ещё и посмели стать мятежниками. Подавление мятежа будет проводиться без всякой снисходительности и уступок полякам и будет сопровождаться обрусением края.

Вот как Михаил Николаевич вспоминал свой диалог с императором: «Я с удовольствием готов собою жертвовать для пользы и блага России: но с тем вместе желаю, чтобы мне были даны и все средства к выполнению возлагаемой на меня обязанности… Необходимо, чтобы как в Западных губерниях, так и в Царстве была одна система, — строгое преследование крамолы и мятежа, возвышение достоинства русской национальности и самого духа в войске, которое теперь негодует оттого, что оно, будучи постоянно оскорбляемо поляками, не имело даже права противодействовать их буйству; необходимо дать решительный отпор иностранным державам, которые будут всеми средствами опорочивать предлагаемую мною систему строгого преследования мятежа и польского революционного духа».

В своих воспоминаниях Муравьёв самыми мрачными штрихами характеризует ту ситуацию, которую он застал в смущаемом мятежом крае:

«Все шесть губерний были охвачены пламенем мятежа; правительственной власти нигде уже не существовало; войска наши сосредоточивались только в городах, откуда делались экспедиции, как на Кавказе в горы; все же деревни, села и леса были в руках мятежников. Русских людей почти нигде не было, ибо все гражданские должности были заняты поляками. Везде кипел мятеж и ненависть и презрение к нам, к русской власти и правительству; над распоряжениями генерал-губернатора смеялись, и никто их не исполнял. У мятежников были везде, даже в самой Вильне, революционные начальники; в губернских городах целые полные гражданские управления, министры, военные революционные трибуналы, полиция и жандармы, словом, целая организация, которая беспрепятственно, но везде действовала, собирала шайки, образовывала в некоторых местах даже регулярное войско, вооружала, продовольствовала, собирала подати на мятеж, и всё это делалось гласно для всего польского населения и оставалось тайною только для одного нашего правительства. Надо было со всем этим бороться, а с тем вместе и уничтожать вооруженный мятеж, который более всего занимал правительство. Генерал-губернатор ничего этого не видал; русские власти чувствовали только свое бессилие и вообще презрение к ним поляков, ознаменовавшееся всевозможными дерзостями и неуважением даже к самому войску, которому приказано было все терпеть и переносить с самоотвержением; так все это переносили русские, и даже само семейство генерал-губернатора было почти оплевано поляками.