Добрые русские люди. От Ивана III до Константина Крылова. Исторические портреты деятелей русской истории и культуры: читать начало книги онлайн

13 января 1865 года Елена Ивановна, супруга чиновника Ивана Матвеевича, решила посмотреть на крокодила, которого немецкий дрессировщик показывал за известную плату в петербуржском Пассаже. Крокодил не оправдал её ожиданий и она увлеклась мартышками, а в это время рептилия взяла, да и полностью проглотила Ивана Матвеевича. На протяжении всего рассказа герои никак не могут решить, как извлечь проглоченного.

Острый, абсурдный, как всегда злой сатирический рассказ Достоевского «Крокодил» на сей раз вызвал изрядный скандал. В нём увидели аллегорию на арест и ссылку Николая Чернышевского и на легкомысленное поведение его жены Ольги Сократовны. Достоевский оправдывался — как человек, переживший каторгу и ссылку, может издеваться над другим каторжным — вы в своем уме? Но либералы так и не поверили, уж больно удобный был повод заклевать почвенника.

На самом деле рассказ «Крокодил» намекал на другое событие. Он был написан вскоре после краха русского рубля, организованного международными финансистами. Этот крах поставил Россию в тяжелейшую финансовую ситуацию, из которой пришлось выходить, продав Соединенным Штатам Аляску. Это рассказ о России, поглощаемой мировой либерально-плутократической системой, если угодно — рептилоидами.

Рептилоида не трожь, в нём иностранный капитал!

В ответ на предложение разрезать крокодила, чтобы выручить из его желудка Ивана Матвеевича, звучит веский вердикт — это противоречит нашему стремлению привлекать иностранные капиталы:

«— Сами же мы вот хлопочем о привлечении иностранных капиталов в отечество, а вот посудите: едва только капитал привлеченного крокодильщика удвоился через Ивана Матвеича, а мы, чем бы протежировать иностранного собственника, напротив, стараемся самому-то основному капиталу брюхо вспороть. Ну, сообразно ли это?»

В черновых записях к рассказу есть чеканная формулировка: «Проглотившее существо либеральнее проглоченного».

Сам проглоченный воображает себя изрядным социальным философом, и, прежде всего, начинает проповедовать… либеральную свободу торговли против реакционного протекционизма — то есть против защиты Россией своих производителей.

«— Одно только соображение несколько смущает меня… в тысячелетний срок сукно сюртука моего, к несчастью русского изделия, может истлеть, и тогда я, оставшись без одежды, несмотря на все мое негодование, начну, пожалуй, и перевариваться… Уже по одной этой причине надо бы изменить тариф и поощрять привоз сукон английских …»

Закончилось для Ивана Матвеевича всё благополучно — рептилоида сожрало потребительское общество: «Некто N., известный гастроном из высшего общества вошел в здание Пассажа, в то место, где показывается огромный, крокодил, и потребовал, чтоб ему изготовили его на обед. Сторговавшись с хозяином, он тут же принялся пожирать его ещё живьем, отрезая сочные куски перочинным ножичком и глотая их с чрезвычайною поспешностью».

Благодаря изыскам гастрономии, Иван Матвеевич и вышел на свободу, однако его напоследок ещё пропечатали в либеральной газете за то, что он посмел вторгнуться в иностранного крокодила.

Капитал

Значительную часть жизни Фёдор Достоевский провел за гранью нищеты — банкротом. Летом 1864 года внезапно умирает любимый брат Михаил Михайлович, издававший журналы «Время» и «Эпоха». Долги покойного, долги за журналы, ответственность за семью — всё ложится неподъёмным грузом на Фёдора Михайловича. На несколько месяцев он вынужден бежать заграницу со 175 рублями в кармане, сидит в гостинице Висбадена без ужина, на одном чае, иной раз буквально без штанов, заложенных ростовщикам.

При столкновении с этими кровососами писателя самого мучит вопрос: «А мог бы я убить бесполезное отвратительное человеческое существо, лишь бы решить проблемы своих близких и свои собственные? Ведь я, как ни крути, великий, богато одаренный, а это ничтожные процентщики?» Так в его измученном сознании рождается и разрастается образ студента, убившего процентщицу то ли ради капитала, то ли ради великой своей наполеоновской идеи.

Душным июльским вечером обтрепанный, исключенный из студентов Родион Раскольников выходит на Сенную площадь, один из центров тогдашней петербургской торговли, и слышит роковые слова.

«— Вы бы, Лизавета Ивановна, и порешили самолично, — громко говорил мещанин. — Приходите-тко завтра, часу в семом-с. И те прибудут.

— Завтра? — протяжно и задумчиво сказала Лизавета, как будто не решаясь.

— Эк ведь вам Алена-то Ивановна страху задала! — затараторила жена торговца, бойкая бабенка. — Посмотрю я на вас, совсем-то вы как робенок малый. И сестра она вам не родная, а сведенная, а вот какую волю взяла.

— Да вы на сей раз Алене Ивановне ничего не говорите-с, — перебил муж, — вот мой совет-с, а зайдите к нам не просясь. Оно дело выгодное-с. Потом и сестрица сами могут сообразить.

— Аль зайти?

— В семом часу, завтра; и от тех прибудут-с; самолично и порешите-с.

— И самоварчик поставим, — прибавила жена.

— Хорошо, приду…»

Уже готовый отказаться от убийства, Раскольников чувствует волю рока и всё-таки идет убивать. Ради чего? Наполеоновская идея, уверенность, что право имеющий может переступить через чужую жизнь, — это средство. А целью остается мучащий и Раскольникова и самого Достоевского Капитал.

Достоевский на собственной шкуре ощущает роковую проблему, которую смог сформулировать лишь в начале XXI века французский экономист Тома Пикетти. Экономиста вдохновил роман Оноре де Бальзака «Отец Горио» — вдохновлявший и автора «Преступления и наказания» — у Раскольникова немало черт, унаследованных от бальзаковского Растиньяка.

Пикетти подчеркивает: в европейских обществах XIX века была слишком велика концентрация капитала.

Иметь деньги можно было лишь, если ты уже имеешь деньги — если ты обладатель наследства — недвижимости, рантье, ростовщик. Поднять капитал собственным трудом практически невозможно.

Жизнь Достоевского была бесконечной литературной поденщиной — необходимо было писать второпях, жертвуя качеством произведений. Стесненному в средствах писателю предлагали меньшие гонорары, зная, что он не откажется.

Однажды издатель отказался заплатить ему за роман «Подросток» даже 250 рублей за (авторский) лист, при этом заплатив богатому и, прямо скажем, не нуждающемуся помещику Льву Толстому за «Анну Каренину» все 500. «Слишком низко меня ценят от того, что работой живу», — жаловался Фёдор Михайлович.

В «Преступлении и наказании» все герои пытаются добыть капитал, скапливают капитал, располагают капиталом. Это роковое слово появляется в романе 12 раз. Первый раз в диалоге, происходящем в комнате-гробе Раскольникова, его произносит безграмотная кухарка Настасья, которая и знать-то его не должна.