– Что-то случилось? – спросил отец, не дожевав куска.
– Ничего, – ответил я.
– Ты молчишь весь ужин, потому что все в порядке?
– “На протяжении всей жизни я формировался как личность в окружении мудрецов, – пробормотал я, – и пришел к выводу, что ничто так не идет на пользу человеку из плоти и крови, как сдержанность в словах”[215].
– Он устал. – Мама впилась в меня испытующим взглядом. – Ты же знаешь, сколько он занимается сейчас, в конце полугодия.
В ответ я вяло повел плечами, и мама хмуро уставилась в свой бокал.
К чести отца, его это объяснение не убедило. Мне даже льстило, что он вообще заметил.
– Просто ты за весь вечер не произнес ни слова.
На миг я подумал, не сообщить ли ему о том, что нам с матерью не терпится узнать.
– Мы с тобой почти не общаемся, – сказал я вместо этого, – с чего ты взял, будто что-то случилось?
Ответ пришел только в восемь часов вечера. Я сидел на кровати, то и дело проверял электронную почту, мама заглядывала ко мне каждые пять минут. Письмо вогнало меня в уныние: приемная комиссия собралась, провела напряженное обсуждение и с сожалением вынуждена сообщить, что не может предложить мне место на будущем курсе. Я перечитал это несколько раз, отупело моргая, машинально скользил глазами от строчки к строчке, потом закрыл ноутбук и лег на спину. Мать пыталась меня утешить, сказала, что это пустяки, хотя сама не сдержала слез, чмокнула меня в лоб, пожелала спокойной ночи и поспешно удалилась в ванную. Я таращился в потолок, вспоминая одинокое пыльное время, проведенное в библиотеке Боро-Парка, коллекцию рубашек Шимона Леви, покрытых пятнами, представлял, как посмотрит на меня миссис Баллинджер; в конце концов от усталости меня сморило и я провалился в сон без сновидений.
Проснулся я почти в полночь. Перевернулся на бок, потер висок. Я с трудом соображал, было очень жалко себя. Я побрился, помылся, изучил свое отражение в зеркале, вернулся в кровать, выключил свет, но уснуть не сумел. Нашарил телефон и позвонил Софии.
Она ответила удивленным, резким тоном:
– Гамлет?
– Привет, Соф.
– Что случилось?
– Ничего, я… извини, что так поздно. Просто хотел узнать, приняли тебя или нет.
– Ты такой милый, – глухо проговорила она.
– Ну?
– Да, я… я поступила в Пенн.
Я улыбнулся в трубку.
– Ух ты. Круто. Отличные новости.
– Спасибо, Ари. – Ее позвали, София, прикрыв трубку, ответила: “Сейчас”.
– Горжусь тобой, – добавил я.
Она поблагодарила меня. Мы замолчали.
– Мне пора, – вяло произнесла она. – Я… мы еще отмечаем.
– Да, конечно. Иди празднуй.
– Ари.
– Что?
– Ты мне не скажешь?
[215] Пиркей Авот, 1:17.