– Да?
Я заглушил мотор.
– Что-то не так? Скажи честно.
Ласковый взгляд. На ней прозрачная бежевая блузка и бусы в форме листиков клевера. Худая, бледная.
– Почему ты спрашиваешь?
– Не знаю. – Проезжавшая мимо машина ослепила нас дальним светом. – Ты будто где-то далеко.
– У меня такое чувство, будто я где-то далеко, – призналась она. – Но это, видимо, время года такое. Неуверенность во всем.
– В чем именно? В колледже?
– Да, помимо прочего, и в этом тоже.
– Понятно. – Она прижалась ко мне; я приобнял ее за плечо, сам не зная почему. – Хочешь об этом поговорить?
– Ты не против, если я поплачу? – И не успел я ответить, как она заплакала, но плач ее длился недолго – сдержанный, тихий. София вытерла глаза – будто и не плакала.
– У тебя точно… точно все в порядке? – спросил я.
София закусила губу, убрала за ухо прядь волос.
– Последнее время я побаиваюсь играть.
– На пианино?
Она кивнула.
На миг тишина между словами затрепетала, наполняя мою машину воображаемыми вибрациями.
– Чего тебе бояться? – спросил я.
– Я сейчас… играю как-то не так.
– Не так? – Я смотрел, как она дышит. – У тебя пропало вдохновение?
– Да вроде нет.
– Может, ты перезанималась? – предположил я. – И тебе просто нужно отдохнуть. Прийти в себя.
– Нет, дело не в этом. – Она поймала мой взгляд, и все, кроме ее лица, расплылось у меня перед глазами. – Я не устала, не выдохлась. Просто я стала играть… мрачнее. Не могу вернуть прежнюю… невесомость, что ли, если ты понимаешь, о чем я.
Я вспомнил, о чем она спросила меня в тот вечер на пляже за “Эйфорией”. Что со мной не так?
– В каком смысле мрачнее?
– Трудно объяснить, – сказала она.
– А та вещь, которую ты играла у Оливера? Эта, как ее… “Пансионата”.
София невольно улыбнулась.
– “Аппассионата”, Гамлет.
– Да, точно, извини. Она вроде мрачная? И ты играла ее прекрасно, разве нет? А как же школьный концерт? Он тоже был… не хочу сказать “мрачный”, я в этом не особенно разбираюсь, даже не знаю, зачем я это говорю… но ты выступила великолепно. Так, что дух захватывало, правда, Соф. Дух захватывало.