Она отстранилась от меня, вернулась на свое сиденье.
– В том-то и проблема.
– Неплохая проблема, похоже.
– Моя музыка меняется, – продолжала она. – Мне кажется, мрачное звучание побеждает.
Я вынул ключ из замка зажигания, встревоженный тем, что София говорит точь-в-точь как один мой знакомый.
– Родителей нет дома. – Она вышла из машины. – Идем, я тебе покажу.
Она выключила свет в своей комнате, зажгла свечу и сыграла мне “Аппассионату”. Я смотрел на нее с кровати, в горле стоял ком. В свете свечи София походила на портрет кисти Караваджо: окутанная мраком фигура в яростных вспышках света, озарявшего отдельные части ее лица. Доиграв, она чуть вздрогнула, но осталась за пианино, лицом к стене, голова на фоне инструмента.
– Понимаешь? – наконец негромко спросила она.
– Честно? Несколько напряженно, но в целом невероятно. Я бы не стал…
Внезапное шевеление в темноте: ее кулак на крышке пианино. Фотография в рамке – семилетняя София на первом своем концерте – слетела на пол. Стекло разбилось.
– О боже, извини, – хрипло сказала она.
Мне хотелось потянуться к ней, схватить ее, но я прирос к кровати. Она подняла фотографию, вставила осколки на место – лицо расколото на полусферы.
– Для прослушивания в Джульярде нужно что-то другое. Что-то оригинальное.
– А это разве нет?
– Я хочу, чтобы она звучала традиционно, – пояснила София. – Как я играла раньше. Невинно, так, чтобы никого не испугать.
Лужи иглистых теней. Мелкий дождь барабанит в окна. Она сидит спиной ко мне.
– Когда оно начало меняться? – спросил я.
– До того, как мы познакомились.
– Что случилось?
Она подошла к кровати, села рядом со мной, обхватила руками щиколотки. Мы сидели на кровати, наши тела соприкасались, меня лихорадило от желания. Я хотел, чтобы она взяла меня. Я хотел, чтобы она избавила меня от раздумий, сложностей, воспоминаний. Я хотел, чтобы она ранила меня.
– Расскажи мне, какие мысли вызвала у тебя эта пьеса.
– Если честно, – ответил я, – то совершенно случайные.
– Хорошо. Говори как есть.
– Я вспомнил строчку из “Дикой утки”[213].
– Чудесно. Мое искусство напоминает тебе об уроках.
– Помнишь тот момент ближе к концу, когда у Верле падает зрение, а Ялмар с Гиной говорят о доле? Что она бывает неприглядна?
– В общем и целом. И что там?
– Ялмар говорит что-то в духе… – Я примолк, вспоминая точную фразу. – “Иногда полезно углубляться в темные стороны бытия”[214]. Вот об этом я и думал – иногда, чтобы выйти на свет, приходится спуститься во тьму.
София сложила руки, накинула одеяло на голову, дышала ровно.
– Когда ты так говоришь, кажется, будто это не ты, а кто-то другой.
[213] Пьеса Г. Ибсена.
[214] Перевод П. Г. Ганзена, А. В. Ганзен.