— В каком-то смысле, — ответила госпожа Гоголь.
— Понимаете, соль в том, что аллигаторский — это… — громко начала матушка, но осеклась. Дверь хижины отворилась.
Кухня оказалась большой[45]. Некогда в ней было занято не меньше дюжины поваров одновременно. Теперь же она больше смахивала на пещеру, дальние уголки которой скрывались в тенях, а висящие на стенах сковороды потускнели от пыли. Большие столы были отодвинуты к одной стене, и на них едва ли не до самого потолка громоздились горы посуды. Плиты, на вид достаточно большие, чтобы жарить коров целиком и обслуживать целую армию, стояли не растопленными.
Посреди этого серого запустения у очага на небольшом ярком коврике кто-то установил маленький столик. На столике в банке из-под варенья стояли цветы. Букет был составлен очень просто: кто-то вырвал пучок цветов и воткнул их в банку. В целом же все это производило эффект небольшого островка яркости посреди океана мрачности.
Элла нервно переложила с места на место несколько каких-то мелочей, потом повернулась и взглянула на Маграт с обезоруживающе застенчивой улыбкой.
— Какая же я все-таки глупая. Впрочем, тебе, наверное, не впервой бывать на таких кухнях, — сказала она.
— А-а, да. Да. О да. Я много кухонь посетила, — ответила Маграт.
— Просто дело в том… я думала, что ты будешь немножко… старше. Ты была на моем крещении, да?
— Э-э… Что? — переспросила Маграт. — Видишь ли, я…
— Хотя ты ведь можешь выглядеть как тебе вздумается, — пришла ей на помощь Элла.
— Что? А, да. Гм.
Элла, казалось, была слегка озадачена — видимо, пыталась понять, почему Маграт, если она может выглядеть так, как ей заблагорассудится, вдруг захотелось выглядеть как Маграт.
— Ну, — наконец промолвила девушка. — И что мы будем делать?
— Ты что-то говорила насчет чая, — ответила Маграт, стараясь выиграть время.
— Ах да, конечно…
Элла повернулась к очагу, где над тем, что матушка Ветровоск обычно называла огоньком оптимиста[46], висел закопченный чайник.
— А как тебя зовут? — спросила она через плечо.
— Маграт, — ответила Маграт, присаживаясь.
— Какое… милое имя, — вежливо отозвалась Элла. — Ну а как зовут меня, ты наверняка и сама знаешь. Представляешь, я столько времени провела за готовкой у этого проклятого очага, что теперь тетушка Приятка зовет меня Золушкой. Глупо, правда?
«Золушка… — подумала Маграт. — Я умудрилась стать феей-крестной у девчонки с таким дурацким прозвищем…»
— Она могла бы выдумать что-нибудь получше, — согласилась Маграт.
— У меня просто духу не хватает попросить ее не называть меня так, ведь тетушка считает, что это очень забавное имя, — призналась девушка. — А по-моему, так это совершенно дурацкое прозвище.
— Ну что ты! — воскликнула Маграт. — Да, кстати, а кто такая эта тетушка Приятка?
— Дворцовая повариха. Когда они куда-нибудь уходят, она навещает меня и старается утешить…
Элла развернулась, держа наперевес почерневший чайник.
— Я не пойду на этот бал! — вдруг огрызнулась она. — И ни за что на свете не выйду замуж за этого принца! И все тут!
Слова падали тяжело, словно чугунные болванки.
— Конечно! Конечно! — пробормотала Маграт, ошеломленная той силой, с какой были произнесены эти слова.
— Он… какой-то скользкий весь. И от него у меня мурашки по коже, — мрачно сказала Золушка. — Говорят, у него странные глаза. И весь город знает, чем он занимается по ночам!
«Как всегда, — подумала Маграт. — Знают все, кроме меня. Вот мне никогда ничего такого не рассказывают».
[45] Как говаривала Жалка Пуст, феи-крестные и кухни — понятия неразделимые.
[46] Два полена плюс надежда.