В своей комнате Настя подошла к окну, откинула портьеру. И улыбнулась: Сеня стоял внизу, у подъезда. Как и обещал: ждал, пока она благополучно доберется до квартиры. Его черную куртку потихоньку укутывали белые хлопья снега.
Настя распахнула форточку, выкрикнула в морозную ночь:
– Ты – как шахматная доска!
В маминой комнате послышалось шевеление, и Настя поспешно захлопнула окно, схватила книгу, прыгнула на кровать.
На пороге показалась Ирина Егоровна, строго спросила дочь:
– Кому ты кричала?
– Принцу, мама, – счастливо улыбнулась Настя.
И подумала: «Вот дура! Как же я раньше-то его не замечала?!»
Смысл жизни оказался прост.
А внешне – ничего не изменилось. Совсем ничего.
Все та же квартира, и университет, и античная литература (ну зачем будущему корреспонденту нужны Овидии и Горации?), и прежний, из прошлой жизни, будильник с визгливым звонком…
Только теперь, когда будильник будил ее к первой паре (а за окном – темень, и топят неважно – хоть и блатной дом), Настя думала: «А я сегодня увижу Сеньку!» И вскакивала, бодро мчалась на кухню, на запах дедова кофе.
Егор Ильич наливал ей чашечку, усмехался:
– Что, прижилась в университете? Смотрю, повеселела… И к первой паре стала ходить.
Настя опускала глаза:
– А у нас гайки закрутили. За посещаемостью как звери следят.
– Да уж, за вами глаз да глаз нужен, – соглашался дед. И, кажется, посматривал на Настю подозрительно. А она изо всех сил старалась погасить блеск в глазах и принять скучающий, равнодушный вид.
…Подруга Милка никогда не скрывала от собственной матери своих поклонников. Кого только не водила в дом: и безумновзглядых художников, и непризнанных поэтов, и даже молчаливых крепышей из автосервиса. И со всеми Милина мама дружелюбно беседовала, а некоторым странствующим (например, из Питера) путникам даже предоставляла кров. А у Насти дома совсем не так. Издавна повелось: только Эжен гость желанный. А прочие парни – немедленно подпадают под въедливый рентген маминых и бабушкиных взглядов. И расспросов. А покинув их квартиру, подвергаются беспощадной обструкции. Один – икнул, у второго – «глаза ушлые», третий – в слове «звонить» ударение неправильно ставит.
Сеня же в их семье, как сказала мама, «даже и не рассматривался». Он свою бесперспективность, видать, хорошо понимал – и потому Настя совсем не удивилась, когда Арсений попросил:
– Слушай, Настюш… Давай твоим не будем говорить, что мы встречаемся.
Настя вздохнула.
– Да ладно… – неуверенно сказала она. – Что я, не взрослая? Права на личную жизнь не имею?
– Имеешь, конечно. Только зачем нам проблемы? Что я, не помню, как твои весь десятый класс на меня волком смотрели?
– Ну… дед не смотрел.
– Мамы твоей достаточно, и Шапокля… то есть бабушки. Да и дед, уверяю тебя, в восторг не придет, если узнает.
– Да плевать мне на них! – отмахивалась Настя.
– Зато мне не плевать, – хмурился Сеня. – Начнется сразу… «Лимита безродная на нашу кровиночку посягает…» Думаешь, приятно?
– А ты на меня… посягаешь? – кокетливо улыбалась Настя.
– Ну что ты! Я к тебе и подойти боюсь! – хмыкал Сеня. Шутливо закрывался рукой от ее красоты неземной, воровато выглядывал из-под локтя…
Глаза его сияли, а Настя думала: «Да я полжизни отдам за этот взгляд, и за его ресницы – смешные, как у коровы, и за брови – до чего ж лохматущие, надо их щеточкой причесать… Вот уж дура из дур! За каким-то наркоманом Валерой гонялась!»