А сейчас, на расстоянии, перед ним возвышалась махина, гигантское сооружение, мощный организм — Георгий искал и не мог найти подходящего определения. Массивный котел врезался в небо темным пятном. Над ним поднималась труба высотой в двадцатипятиэтажный дом. Тонкие, ажурные лесенки вились вокруг котла и трубы. С горы плавной, пологой линией спускался канал. И все вместе на фоне белых склонов Арарата было монолитно, гармонично и целесообразно.
Когда сюда впервые пришли строители, здесь росли чахлые тополя, в которых гнездились аисты. Художники сидели за мольбертами, писали аистов и ругали людей, разбивавших площадку под строительство.
Теперь вид куда красивее, а художников нет.
…Начальник ТЭЦ, тезка Георгия, кричал в телефон, добиваясь вагонов с цементом, бросал и снова хватал трубку, а Георгий сидел, точно отстраненный от всех дел.
Он улетал в Москву и, отправив Ваче в аэропорт за билетом, развлекался тем, что рассматривал ТЭЦ с точки зрения художника.
Но объективности у него не хватало. Он имел слишком близкое отношение к этому строительству, чтобы быть беспристрастным. И отрешиться от дел ТЭЦ тоже не мог.
В контору пришел монтажник Ефим Гаврилович, мрачный, крепко сколоченный человек. От него по комнате распространялась едкая смесь запахов лука и металлической окалины. Георгию он издали степенно кивнул. Начальник, сердито морщась от каких-то доводов телефонной трубки, жестом указал старику на стул. Тот вздохнул и сел.
— Что, жизнь не радует? — спросил Георгий.
— Какая это жизнь?
— Ничего, — сказал Георгий, — вон какую игрушку отгрохали.
Но старик явно не разделял его лирического настроения. Покосившись на окно, он снова уставился на начальника и, улучив секунду, когда трубка легла на рычаг, быстро заявил:
— На что мне это нужно, насос под свою ответственность брать? Поработаем сколько необходимо — и весь разговор.
— А почему не взять? — спросил начальник.
— Потому, что этого не будет никогда, — твердо ответил Ефим Гаврилович.
— Вот люди! — сказал начальник. — Вам же насос нужен?
— А я не отказываюсь. Нужен, когда там, понимаешь, вода.
— Вот оформите и берите.
— Под свою подпись не возьму.
— Ты такое видел? — спросил начальник Георгия. — Учти, один мотор они уже сожгли. Сожгли вы мотор?
С неожиданным проворством Ефим Гаврилович повернулся к Георгию:
— А какие моторы не горят? Укажите мне такие моторы, чтоб они не горели!
— Без надзора все горят, — согласился Георгий. — Возьмите под свою ответственность моторчик, Ефим Гаврилович, ручаюсь, он у вас не сгорит.
— А на что мне это надо? Мало у меня забот!
В дверях показался Ваче. Конечно, с билетом. Спрашивать об этом не полагалось. Раз послали Ваче — все в порядке. Будет любой билет: на самолет, на футбольный матч, в театр, на шахматный турнир. Ваче встал у двери, непроницаемый и равнодушный. За ним вошел Оник, еще более худой, чем всегда, — так Георгию казалось при каждой встрече с журналистом. Худой и красивый. Вещи на нем никогда не выглядели новыми, но точно срастались с его подвижным телом.
— Тебе повезло, — сказал Георгий, пожимая сухую руку Оника, — присутствуешь при зарождении конфликта. Заслуженный производственник, бригадир боится ответственности.
— Можете так считать, — ехидно согласился Ефим Гаврилович.
— А я слышал, что ваша бригада носит звание…
— Я всякое звание носил. Я и ударник был, и стахановец был. Я по своей работе за все отвечал.
— Работа работой. Сознание надо иметь. Совесть рабочую, — легко вошел в разговор Оник, — вот сейчас у нас на страницах газет о рабочей совести большой разговор…
Ефим Гаврилович поднялся с табурета.