— Ведь не горит, не тонет она, чтоб за соломинку хвататься. Все еще может в жизни измениться.
Алена кричала, не глядя на Нину, огорченная, раздосадованная.
— Ну, ты сам скажи, справится она там? Что ты молчишь?
— Ничего я не знаю, — с досадой сказал Николай, — конечно, место неподходящее…
— Ну и почему же оно неподходящее? Нет, вы погодите, Николай Богданыч, очень даже это место им подходящее…
В дверях стояла Тася, разрумянившаяся, с блестящими глазами. Поглядывая то на Алену, то на Николая, она торопилась высказать свои соображения, и пальцы ее сплетенных рук побелели от напряжения.
— Место самостоятельное, начальства над головой нет. А дело самое женское — бутерброд намазать, чай вскипятить, колбасы нарезать. Отчетность нетрудная, и план не дюже высокий. А место хорошее, проезжее, от автостанции близко, и центр…
Она нисколько не удивилась, что Нина ищет какую-то работу. Она убеждала изо всех сил:
— И не раздумывайте, Ниночка Григорьевна! На этом деле прожить вполне можно. Буфет, он всегда прокормит.
Алена безучастно собирала тарелки. Нине вдруг стало не по себе:
— Не умею я торговать.
— Так вы, ангел мой, ничего еще не умеете. А всему со временем научитесь. Вам по штату уборщица, судомойка положена. Будете за мной как за каменной стеной. Чего же лучше. Так?
Она еще раз оглядела всех темными пытливыми глазами. Потом сказала:
— Ну, пока суд да дело, начинать надо. Значит, в пять подойдете.
Ее пестрое платье промелькнуло мимо окон. Алена все молчала.
— Попробую, — сказала Нина. — Что это вас так смущает?
— А теперь я уже и сама не знаю, что смущает, — вздохнула Алена.
— Доигралась ты, — сказал Николай, — как выпутываться теперь будешь?
Алена встала, выглянула за дверь, в окно. Жаркое солнце топило из сосен смолистый дух. Белые и коричневые бабочки бесшумно плясали над цветами. Не было никого ни во дворе, ни на улице.
— Нинуша, она преступница, — сказала Алена шепотом.
— Бандитка, — поправил Николай тоже шепотом, — настоящая бандитка. Она старуху ограбила.
— Ну, не она же одна…
— А ты выгораживай ее, оправдывай!
— Да не оправдываю я…
Из самого нижнего ящика комода Алена вытащила старую конфетную коробку, завязанную скрученной тесемкой. Среди древних рецептов, ветхих квитанций и прочего бумажного хлама она выискала пожелтевшую, распадающуюся по складкам газетную вырезку.
— Все тут. Мы и сами больше не знаем.
Заметка была короткая. Приезжая молодая женщина, продавая на барахолке свои вещи, познакомилась с жительницей Москвы — особой без определенных занятий. Приезжей негде было ночевать, и москвичка приютила ее. У обеих была тяга к легкой, беззаботной жизни и не было денег. Тогда они решились на преступление. Москвичка была когда-то приходящей домработницей у зубного врача. Не вызывая подозрений, она в одно утро привела к врачу, которая в то время уже вышла на пенсию, свою подругу Таисию Порошину. Оглушив и связав старую женщину, воровки унесли ценные вещи и одежду. Через два месяца органы милиции напали на след преступниц. Их присудили к пяти годам тюремного заключения каждую.
— Четыре она отсидела, — сказала Алена.
Нина бросила газетную вырезку на стол:
— Достоевщина какая-то…