— Вот, вот! А мы с этой достоевщиной цацкаемся. А эта достоевщина у нас в доме!
— Будет тебе, Коля, ведь мы ее девочкой знали. И славная девочка была. Замуж она вышла неудачно, разошлась, мальчика матери оставила, сама в Москву за счастьем полетела. А арестовали ее уже здесь. Пелагея Даниловна и внука поднимала, и Таську посылками поддерживала. А под конец Тася сама стала матери денег посылать. Ей за хорошую работу год зачли. Что-что, а работать она умеет. Вернулась она, мать на радостях напекла, нажарила, гостей созвала. Коля говорит: не ходи. А как было не пойти? Венка мне совсем родной. У нас в доме вырос. И поверишь, никто почти не пришел. Даниловна потом уж баб любопытных да пьянюшек разных по поселку собирала, было бы кого за стол посадить. Тася мне косынку капроновую подарила. Мы, говорит, добро помним, это вам за Веночку. Принесла косыночку домой, а Николай как закричит: «Мне ворованного в доме не надо!» Так я ее с тех пор закинула в чемодан.
Обычно у Алены имелся свой взгляд на все случаи жизни. А сейчас она растерянно повторяла:
— Уж теперь смотри сама, как захочешь. Она-то сразу, не спросившись, вцепилась. Ей, конечно, утвердиться нужно.
Нина вспомнила радостно-тревожные Тасины глаза.
— Теперь уж не повернуть. Привыкну, может быть.
Алена покорно повторила:
— Привыкнешь. Что ж теперь делать? Жить и ей надо. У нее мать, сын. А между прочим, она всем в глаза прямо смотрит. Ты обратила внимание?
— А между прочим, уже пятый час, — сказал Николай, — я из-за вас с обеда на стройке не был. И сейчас куда-то идти…
— Ты бы причесалась, Нинуша. Костюмчик серенький надела бы все-таки…
Она причесалась, надела серенький костюмчик. Гаянка, дежурившая на дороге в ожидании туристов, крикнула ей вслед:
— Ты куда такая красивая, мама?
— Некогда, некогда нам, — ответил за нее Николай.
Закусочная стояла в начале парка. Длинный деревянный флигель в тени высоких буков. Голубая краска на нем облупилась, крыша заржавела. До сегодняшнего дня его двери и окна были заколочены. Теперь Нина еще издали увидела распахнутые окна и широко, на обе створки, раскрытую дверь. У двери, заложив на груди руки, стоял худой, сутулый мужчина с утиным лицом.
— Горячий приветик! — сказал он, когда Николай и Нина поднялись на крыльцо.
— Здравствуй, Кочетков, — кивнул Николай.
В темноватом зале пахло мокрым деревом. Тася домывала пол. Она скребла его куском металлической проволоки и щедро плескала воду, собирая ее потом большой тряпкой. Пелагея Даниловна быстрыми движениями протирала стекла. Вена вошел из двери, обращенной к парку, с двумя ведрами воды.
— Сюда, на тряпку вставайте! — распорядилась Тася, разгибаясь и отводя локтем волосы. Она посмотрела Нине в глаза, и Нина сделала движение, чтоб ускользнуть от этого взгляда.
От окна на нее так же пристально смотрела Пелагея Даниловна.
— Байрамукова не было еще? — строго спросил Николай.
— А вот они идут, — сказала Тася.
Байрамуков спускался по пригорку, чуть переваливаясь, тяжело, но быстро и ловко. Дорога будто сама катилась ему под ноги.
Кочетков на крыльце встрепенулся:
— Горячо благодарю вас, дорогой товарищ Байрамуков! От всего моего широкого сердца благодарю.
Он старался говорить с придыханиями, на украинский лад. Так ему казалось проникновенней и доходчивее.
— Иди, иди отсюда, Кочетков, — сказал Байрамуков.
— Гоните? За все мои труды гоните?
— Еще радуйся, что легко отделался.
— Я великое спасибо говорю, что избавился от этого вертепа… Не знаю только, кому в ноги поклониться. — Он косился на Нину маленькими круглыми глазами. — Два сезона работал без всякого штата. И спасибо, что жинка моя здесь подорвала свое здоровье, а в этом году она, может, отдохнет, бедная. Великое спасибо!
Он порывался встать на Колени, но Байрамуков резко сказал ему что-то по-карачаевски и вошел в помещение.