И все почему-то остановились. Гаяна перестала всхлипывать. Мир заинтересовал ее снова.
— Идите домой, — сказала Нина детям, — у меня здесь дело.
Она поднялась по обшарпанным ступенькам, прошла длинный темноватый коридор. Где-то стрекотала пишущая машинка. Секретарша подняла длинное, утомленное лицо.
— Мне Байрамукова нужно, — сказала Нина.
— Его нет, — сперва ответила машинистка. — Он занят, — тут же поправилась она.
— Я подожду.
Нина села на колченогий, расшатанный стул. У нее билось сердце, и она ничем не могла себя успокоить. Ведь все зависело от нее. Можно сейчас уйти, можно в последнюю минуту отказаться, можно попробовать взяться за это дело, если, конечно, ей его доверят. Выбирать ей, правда, не из чего, но ведь ни она, ни дети не умирают от голода.
Может быть, правильней было бы одеться, причесаться. А то пришла в ситцевом платье, прямо из лесу.
Но она не уходила. Машинистка стала что-то печатать. Из комнаты раздавались голоса. Там не то громко говорили по телефону, не то ругались. В приемной было грязно и неуютно. Если бы раскрыть обе стеклянные дверцы шкафа, оттуда, наверное, грудой вывалились бы картонные папки и бумаги, так беспорядочно он был набит. Графин стоял тусклый, в мутных полосах застоявшейся воды. От всего этого была тоска. Нина дала себе срок — посидеть пять минут и уйти. Но прошло и десять, а она все сидела, пока не открылась дверь и из кабинета не вышли люди с отсутствующими глазами, поглощенные только что состоявшимся разговором, собранием, совещанием.
На пороге своей комнаты — кабинетом это назвать было трудно — стоял Байрамуков, коротконогий, оплывший человек.
— Что надо? — спросил он Нину.
— Мне надо с вами поговорить по делу.
Он сказал что-то по-карачаевски секретарше и пошел обратно за стол из светлого дерева, весь испещренный черными кружками от потушенных об него папирос и сигарет. Сев, он спросил:
— Ну, какое у тебя дело?
Нина словно шагнула в холодное море:
— Я слышала, что закусочная в парке не открывается, потому что нет работника.
Половина лица Байрамукова скривилась, правый глаз зажмурился. Левым, маленьким и живым, он посмотрел на Нину:
— Буфетчица? Официантка? Повар?
Он спрашивал, а Нина отрицательно мотала головой:
— Специальности у меня нет. Я хочу попробовать.
— Попробовать? — Он невесело усмехнулся. — Пробовать будем, а работать кто будет?
Уже нельзя было повернуться и уйти.
— Я не врачом к вам прошусь и не инженером. Я человек грамотный. Соображу. Воровать не буду.
— Значит, курсы, подготовка торговых работников — это все так, лишнее, ни к чему, да?
Байрамуков говорил с акцентом, от этого почему-то было еще обидней.
— Вот если сегодня бутерброд с колбасой никто не купит, а завтра он на десять процентов усохнет. Инспектор придет, взвесит. Первый раз — акт, второй — суд. Кто виноват?
Он побарабанил по столу толстыми темными пальцами.
— Честный человек пойдет под суд.
— А вор не пойдет под суд? — спросила Нина.
— Вора поймать надо. Вора поймать трудно. И честному немножко хитрить нужно. Уметь нужно. — Он поднял голову: — Муж есть?