И лицо Софьи Михайловны горестно исказилось от подтверждения их догадки. Она бросилась под машину нарочно! Надо же придумать такую чепуху! Не было этого. Зря вы ее жалеете и смотрите сочувственно-любопытными глазами. Никогда бы она этого не сделала. Все, кто хоть немного знают Зою, не поверят. И тут же она подумала: а Леонид? Он поверил! Он испугался! Его выдавали тревожная предупредительность и покорность. Как же она этого не понимала? Ей-то казалось, что он заглаживает другую вину. Но нет. Теперь он действительно сидит по вечерам с Сережей. Он никуда не пойдет, если его жена из-за этого умирала.
И не надо его в этом разубеждать. Пусть думает так. Пусть это заблуждение станет основой ее покоя.
Да много ли я хочу? — думала Зоя. Хочу, чтобы было озарение в моей жизни. Хочу снова быть женой. Хочу отца для своего сына. Хочу, чтобы вернулось все, что я утеряла не по своей вине. И все, что я до сих пор для этого делала, — неверно. Молчала. Терпела. Ждала. А надо, как Тося, которая прямо говорит:
— С первым мужем я была дура дурой. И лучший кусочек ему, и всегда на все готова. А мужчины этого как раз не ценят. Вот сейчас — извините! Жена отдыхает — в доме должна быть тишина. Жена обед не сготовила — сам постарайся. Зато улыбнусь — ему уже праздник. И свекровь меня одобряет. Говорит — правильно. С ними надо туже гайку завинчивать.
Она и завинчивала. Виталик проводил в больнице все свободное от работы время. Сперва Татьяна Викторовна пробовала с этим бороться и недвусмысленно заявляла, что мужчине проводить в женской палате по нескольку часов нежелательно. Тося понимающе усмехалась, посылала Виталика «покурить», и он минут через десять виновато, но непреклонно являлся снова, усаживался на Тосиной койке, съедал ее больничный обед и, делая вид, что поправляет одеяло, украдкой целовал ее тоненькую шею.
Потом к нему привыкли. В нужную минуту он просто отворачивался к окну. Перед болезнью отступали условности, и все воспринималось с первобытной простотой.
По вечерам Виталику трудно было уйти сразу.
— Иди уже, иди, — томно говорила Тося, но от дверей возвращала: — Ой, что-то я тебе еще хотела сказать…
Он послушно ждал.
— Да ладно, ничего. Иди. Маме позвони.
И опять:
— Вернись, я вспомнила…
Может быть, действительно так и надо? — думала Зоя. Но насколько туго можно завинчивать эту гайку? Она испытала далекое от нежности, скорее мстительное чувство, когда капризно и жалобно приказала Леониду Сергеевичу:
— Приходи теперь каждый день. Мне скучно.
Он удивился. Еще вначале Зоя сама составила распорядок его жизни. Леонид Сергеевич посещал жену через день. В свободный вечер делал покупки, а на следующий — ехал в больницу прямо с работы.
— А как же с передачей, Зоенька?
— Ну, не знаю. Тетю Катю попросишь. Неужели я и здесь должна обо всем думать? Другие как-то устраиваются.
«Другие» — рыжеволосый Виталик. Он вытаскивал из сумки очередную банку компота:
— А вот клубничный. Я за ним на Ленинский ездил.
— Отошнели мне компоты да бульоны. Солянки хочу с кислой капустой.
— Нельзя тебе солянку. А вот еще что принес…
Виталик достал из кармана коробочку с кулоном. На серебряной цепочке болтался лиловый камушек.
— Какая прелесть! — сказала Зоя.
— А я голубой больше хотела, — не преминула заявить Тося.
Через день Леонид Сергеевич принес Зое домашние туфли с большими розовыми помпонами.
— Женщины из нашего отдела в перерыв бегали за ними и мне взяли… Тридцать шестой размер. Верно?
— Без задников нельзя, — категорически заявила Евдокия Степановна, разносившая в это время чай. — Без задников Тина Марковна нипочем не позволяет.
— Ну, хоть символически, — Леонид Сергеевич улыбнулся.
— Сядь ко мне на койку, будем пить чай, — потребовала Зоя.
Он прихлебывал из кружки черный перепревший чай, в котором не было ни вкуса, ни аромата. Зоя положила руку на его колено. Леонид Сергеевич глянул на нее недоуменно, вопросительно, но тут же торопливо прикрыл ее бледные пальцы крепкой рукой.