— Центральной фигурой обвинения являюсь я.
— Проспись, мать, — сказала Татьяна Викторовна, — при чем тут ты?
Фанни Моисеевна сама толком не знала, в чем она виновата, но — «в обществе носились слухи». Надя сказала: «Все через тебя». Одна из больных спросила: «Неужели правда, вы второй год здесь лежите?» Ну, чтобы совсем точно, не второй год, а всего десять месяцев; во-вторых, она ни о чем не просила, — если не выписывают, то она не виновата. В-третьих, она человек абсолютно одинокий, а при ее травме нельзя нагибаться, делать резкие движения и нести груз больше килограмма. И если ее таз, в возрасте семидесяти восьми лет, собрали по кусочкам, так это такое достижение медицины, которое надо беречь. И что ей теперь делать? Идти к профессору? Уж пускай ее выпишут, если такие неприятности.
— Вы вроде того таракана, который увидел, что кошка сливки пьет, и заметался: «Ах, ах, кухарка придет, на меня скажет!» Ваше дело маленькое — лежать и никуда не соваться, — рассудила Татьяна Викторовна.
— Не хочется же людям вместо благодарности делать горе. Тут была одна женщина — Варвара. Говорят, это она написала. Именно против меня. Когда я приносила в холодильник свои продукты, она всегда выражала недовольство. Даже нецензурно. А если моя койка находилась тогда в коридоре, то куда я могла ставить свой кефир.
На другое утро явилась сама Варвара.
С вопросительно-осторожной улыбкой заглянула в дверь и, увидев Евдокию Степановну, втиснулась бочком, сияя золотыми зубами.
— Явилась не запылилась, — сказала Евдокия Степановна. — Ну, как жизнь?
— Лучше всех, — ответила Варвара. — А я смотрю, тут еще старые знакомые лежат?
— Скоро всех по домам погоним. На рентген, что ли?
Варвара уселась на стул:
— А ты все горшки носишь? И не надоело тебе?
— Надоело не надоело, куда ж денешься…
— Ну и дура. Я тебя в два счета в учреждение устрою. Окурки из пепельниц повыкинешь, пыль смахнешь и сиди цельный день. Ну, может, еще чай разнести. И все за те же деньги.
— А далеко ездить?
— В самом центре. А хочешь, могу в гастроном на корзинки? Стой да пустые корзинки выдавай. Там и зарплата больше, и продукты рядом.
— Мечта всей жизни, — вместо няни Дуси ответила Татьяна Викторовна. — А меня вы сможете устроить на корзинки?
Варвара повела на нее глазами, но промолчала.
— А верно, что ты на врачей жалобу подавала? — спросила Евдокия Степановна, протирая холодильник.
Лицо Варвары снова озарилось золотоносной улыбкой.
— А как же! Так пропесочила — бывай здоров! Которые люди читали — все одобряли. Очень, говорят, богатый материал собрала.
— Ну, а Моисеевну для чего затронула? Какая она Иван Федоровичу родственница, когда он русский, а она еврей?
— А чего он ее держит? Как меня — так сразу на выписку. А она у вас и досе на казенных харчах.
— Ее практикантам показывают. Значит, перелом для науки подходящий.
— А я и вовсе без селезенки живу!
— На что вы, собственно, жаловались? — раздался барственно звучный голос Татьяны Викторовны.
— А вот вы полежите с мое, тогда узнаете…
Ни одна сторона этим не ограничилась бы, но вошла та, в чьих руках были и возможность и право возмездия.
Мелкими шажками вбежала Софья Михайловна, и Зоя поймала себя на некотором противоречии. Она сама горячо осуждала бездушную больничную неразбериху и вместе с тем злорадно предвкушала позорное изгнание Варвары.
Гостья монументально восседала на стуле. Прошло некоторое время, пока Софья Михайловна ее увидела и узнала. Но все ожидания были обмануты. Ничего не произошло.