Галина заметалась на койке и не знала, что раньше — причесаться, оправить постель, накинуть халат… И все-таки первым делом она тщательно закутала одеялом больную ногу, по правилам обычно покрытую только бинтами.
Пришел инспектор милиции. Долго расспрашивал Галю о том, как она побежала, как поскользнулась, как ее зацепило трамваем. Он даже что-то чертил, положив бумагу на портфель, а Галина ему показывала на чертеже, где был трамвай, где она. Инспектор все прерывал ее и требовал: «Уточним, уточним».
11
Такой же инспектор, но пожилой, приходил и к Зое. Его почему-то сопровождала Софья Михайловна.
— Вы пошли на переход именно тогда, когда зажегся красный свет, или раньше? — спрашивал инспектор.
— Я не помню.
— Но вы видели, что горит красный свет?
— Видела.
— И все-таки пошли?
— Я потом увидела.
— Когда?
— Когда машины тронулись.
— Что же вы тогда сделали?
— Кинулась туда, где безопасней.
— Безопасней, — повторил он. — Куда же именно?
Софья Михайловна слушала, приоткрыв маленький изогнутый рот. Что интересного могло быть для нее в этом дознании, Зоя в то время не понимала.
— Я кинулась куда-то вбок. Только водитель ни при чем. Водитель совершенно не виноват.
— Почему вы так уверяете, — усомнился инспектор, — а может быть, все-таки виноват?
— Он ничего не мог сделать. Я от испуга метнулась в его сторону.
— От испуга… Значит, все-таки испугались? А когда пошли на красный свет, не боялись?
— Я тогда совершенно о другом думала…
— Хватит, — вмешалась Софья Михайловна, — мы же с вами уговорились, — нервно сказала она инспектору.
И тот поднялся.
— А что с водителем будет? — спросила Зоя.
— Все по закону, — неопределенно ответил инспектор. — Значит, вы пошли на красный свет?
— Ну, пошла, пошла, — согласилась Зоя и увидела, как при этом страдальчески поморщилась Софья Михайловна.
— А я своего не покрывала, — сказала после ухода чужих Анна Николаевна, — я про него, прохиндея, всю правду выложила. Только с подножки ногу спустила, а он как дернул трамвай. Сразу я и упала. Хочу встать — ан не могу. А водитель выскочил, поднял меня, к столбу прислонил и говорит: «Ничего, мамаша, отдохнешь маленько и пойдешь потихоньку». Вот какой паразит! Потом уже люди «скорую» вызвали. Я все так и сказала. Пускай судят.
Догадка пришла к Зое ночью после посещения инспектора, в обычные часы бессонницы, когда, заснув по-больничному рано, вдруг просыпаешься с ясной головой и понимаешь, что уже не уснешь до серого рассвета. В тишине, один на один с собой, Зоя обычно учитывала свои потери. Она видела себя жалко припадающей на одну ногу, и, что бы ни говорили врачи, это не пройдет по крайней мере года три, последние ее женские годы. Исчезнут подвижность, быстрота, и это отразится на их доме, на выстроенной ею жизни, которая и сейчас уже подорвана ее долгим отсутствием. Сколько ее будут здесь держать? Обычно выписывают сразу после того, как поднимают на костыли. Почему же сегодня, когда она спросила об этом, Софья Михайловна отвела глаза и ответила неопределенно: «Не будем торопиться, не это главное». Так она ответила. Что же «главное»? — думала Зоя. И вдруг это смущение Софьи Михайловны, и настойчивые внушения профессора о «душевном здоровье» и «хорошем настроении», и затравленно-виноватый Леонид — все точно осветилось красным светом, о котором так настойчиво допрашивал ее инспектор ГАИ.
— Вы пошли на красный свет? Значит, вы все-таки пошли на красный свет?
— Ну, пошла, пошла, — ответила она, просто чтобы покончить с этим.