— Конечно, это не опасно, но в вашем возрасте, вероятно, тяжело.
— Возраст тут ни при чем, — сухо отрезала Татьяна Викторовна. — Скоро придет врач? Дайте мне, пожалуйста, зеркало.
Она расчесала свои подсиненные седые кудри, подчернила карандашиком брови и была несколько разочарована, когда около нее появилась Софья Михайловна.
— Делайте со мной что хотите, я всецело предаюсь в ваши ручки, — певуче протянула она и добавила: — У женщины всегда ручки, даже если она врач.
Но первая половина фразы была задумана явно не для женщины.
Татьяна Викторовна очень быстро приняла больничный быт, к которому с таким трудом привыкала Зоя. На второй день она уже называла величественную буфетчицу Машенькой, и та подкладывала ей хлеб без корочек. Из соседней палаты к ней приходила остренькая, как отточенный нож, Фанни Моисеевна, старушка, которая пролежала здесь почти год с переломом таза. Ее роднила с Татьяной Викторовной некоторая общность профессии. Когда-то Фанни Моисеевна преподавала музыку. Ей очень хотелось подбодрить коллегу:
— Что вы! Разве вас можно со мной сравнить! У вас пустяки. Я три месяца неподвижно на спине лежала. У меня огромные пролежни были. Вот у Евдокии Степановны спросите, сколько она со мной мучилась.
Няня Дуся, торопливо орудуя тряпкой, подтверждала:
— Все поправятся. У нас никто не залеживается.
— Да я не беспокоюсь, — говорила Татьяна Викторовна, — я все преодолею.
С ее операцией медлили. Через день из лаборатории прибегала сестра с квадратным чемоданчиком и брала у Татьяны Викторовны кровь на очередной анализ. Больная мужественно протягивала пухлую руку, чуть передергивалась от укола и уговаривала себя:
— Терпи, терпи, терпи, голубушка! А не ломала бы ног!
Потом приходила Софья Михайловна и сообщала, точно извинялась:
— Гемоглобин еще низковат. Но это ничего, ничего, не беспокойтесь.
Зое она доверительно шепнула:
— Гемоглобин низкий, протромбин высокий. Как тут оперировать?
Зоя не очень поняла, сочувственно покачала головой, и снова ее окатила счастливая волна собственной безопасности. Это чувство было невольным, но непохвальным, и она делала озабоченное лицо.
Однажды к койке Татьяны Викторовны сестры подкатили сооружение, напоминающее маленький строительный кран. К верхушке прикрепили сосуд с красной жидкостью и стали налаживать сложную сеть трубочек, краников и зажимов.
В палате притихли. Галю только что привезли из перевязочной, и она укрылась одеялом с головой, что означало какое-то неблагополучие. Но сейчас было не до нее.
Торопливо, чуть переваливаясь на ходу, пришла Софья Михайловна:
— Крови вам подольем, подкрепим вас. Это не болезненно, но длительно. Часа полтора придется полежать неподвижно.
— Я предаюсь вам всецело, — ломким голосом согласилась Татьяна Викторовна.
Чуждая всякой патетике, Софья Михайловна недоуменно помахала своими пушистыми ресницами.
— Ничего, ничего, вы только не волнуйтесь. Шура, дайте больной валерьянки.
Татьяна Викторовна усмехнулась гордо и горько.
Сперва дело не ладилось. Сестра не могла обнаружить вену на локтевом сгибе.
— Возьми у кисти, — негромко распорядилась Софья Михайловна.
Зое хорошо была видна молочно-белая рука с треугольником вздувшихся синих жилок у запястья, и со стороны казалось, что совсем нетрудно ввести в них иглу. Но как только Шура нацеливалась, синие артерии ускользали куда-то в сторону, Татьяна Викторовна страдальчески морщилась, а Шура от волнения излишне суетилась, и у нее опять ничего не получалось. Один раз она попала куда надо, но не удержала иглу на месте, и кровь стала расползаться по простыне широким темным пятном.
Тогда Татьяна Викторовна запела.
Удивительно звучал в палате уже несильный, как бы колеблемый, но выразительный голос.