Но следующим утром он, к своему удивлению, проснулся бодрым и свежим, с ясной головой и созревшим решением, как быть дальше. За завтраком Иван Петрович поделился своими планами с женой и тёщей.
– Давайте поступим так, – начал Иван Петрович. – Мне необходимо через два дня уезжать отсюда, иначе не успею к сроку прибыть в Вологду и отметиться в ЧеКа. Поэтому я уеду один, устроюсь там на жительство, куплю дом хороший, начну учительствовать: я же не под арестом буду находится, а только под надзором. А весною, лучше в мае, вы все вместе приедете ко мне: Анечка с детьми, отцом и матерью.
Хватит вам Евдокия Платоновна с Антоном Казимировичем ютится по углам у тётки Марии. Будете жить с нами и со своими внучками. Вместе не пропадем и уедем из этой Сибири, куда Антона Казимировича сослали, а я оказался здесь по службе. У меня на Западе тоже есть отец, от которого я не имею известий уже пять лет: может, он уже помер, или болеет и не знает, что у меня есть жена и дочки, вот при случае навещу и отца, или его могилку.
Что случилось, того не поправишь, а нам надо с Аней дочерей растить и быть опорой им и твоих, Анечка, родителей поддержать на старости лет. Все согласились, и Иван Петрович пошел в больницу навестить тестя.
Антон Казимирович лежал в больничной палате на три кровати, ещё две койки были в соседней комнате, это и всё, чем располагала местная больничка для лечения своих жителей. Войдя в палату с Анечкой, он не сразу признал в лежавшем на кровати старике своего тестя, Антона Казимировича: так он исхудал и осунулся. К старческой худобе добавилась болезнь и ампутация ноги, и теперь перед ним лежал сухонький старичок с детским тельцем и седой кудлатой бородой, которая ещё два года назад была лишь наполовину седоватой.
Завидев посетителей, Антон Казимирович бессильно встрепенулся на кровати, пытаясь привстать, позабыв об утрате ноги, и поэтому завалился на правый бок, где не было ноги, и свалился бы с узкой больничной кровати, если б Анечка не поддержала его вовремя.
Откинувшись на подушку, Антон Казимирович жалобно улыбнулся: – Видишь, зятёк, тесть-то твой совсем обессилел и ноги лишился: не знаю, поднимусь ли с этой кровати, вернусь ли домой и буду ли ходить на костылях – такие вот дела в нашей семье произошли, пока вы, Иван Петрович, служили в Красной армии.
– Ничего, ничего, – успокоил Иван Петрович своего тестя. – Одна-то нога осталась, к ней добавятся два костыля, и будете, Антон Казимирович, на трёх ногах ковылять с прежней скоростью. Помнится мне, что раньше я за вами угнаться не мог, хотя и спор на ногу, а теперь уравняемся в скорости.
В старой загадке говорится, что человек начинает жизнь на четвереньках, потом ходит на двух ногах, в старости на трёх, опираясь на посох. Значит, время ваше пришло, Антон Казимирович, ходить на трёх ногах, чему скоро научитесь. Выздоравливайте поскорее, а весною я вас из Сибири заберу в Россию, – и Иван Петрович рассказал тестю об изменениях в своей жизни. Антон Казимирович оживился от услышанных новостей. – Сорок лет назад я по Владимирскому тракту шел от Москвы в Сибирь на ссылку в этот городок, а теперь с зятем своим вернусь туда, в Россию, тоже в ссылку.
– Вспоминал и я об этом, – рассмеялся Иван Петрович. – Как говорили древние греки: «Всё, что имеет начало, имеет и конец», жизнь ваша, Антон Казимирович, делает полный оборот и возвратится к своим истокам, значит, была прожита не зря. Будете с внучками своими заниматься или сидеть на завалинке и греться на солнышке, как любят старики, а вам, слава Богу, в прошлом году шестьдесят пять годков стукнуло. Поправляйтесь скорее, Антон Казимирович, и будете собираться в дорогу дальнюю вместе с Евдокией Платоновной, Анечкой и внучками вашими, – сказал Иван Петрович доброе слово на прощание, собираясь уходить.
– Постой, нагнись ко мне, хочу тебе сказать заветное слово, – попросил Антон Казимирович, и когда Иван Петрович наклонился к нему, прошептал в ухо: – Скажи Евдокии, чтобы дала тебе десять золотых червонцев в дорогу и на покупку хорошего дома в Вологде, чтобы всем нам было просторно и не ютится по углам. Не беспокойся, у меня ещё немного есть средств, нам на житьё со старухой хватит, да и вам на первое время поможем. Ведь переезд – это как два пожара: на одном месте всё бросить, а на другом месте всё заново купить.
Закончив сообщение, он снова откинулся на подушку и, махнув рукой на прощание, прикрыл глаза, – встреча и разговор обессилели Антона Казимировича, и он впал в дрёму. Дочь и зять тихонько вышли из палаты.
– Теперь видишь, Ваня, что не могу я бросить отца в таком состоянии, – сказала Анечка, вытирая слёзы, набежавшие от жалости при виде отца.
– Я ведь не обижаюсь и не возражаю, чтобы ты осталась здесь, – успокоил Иван Петрович жену, и они возвратились домой.
Через два дня Иван Петрович попутной подводой уехал до ближайшей станции, там сел на поезд до Москвы, откуда добрался в Вологду в последних числах сентября, как и рассчитывал.
XX
Явившись в Вологодское ЧеКа, он предъявил справку о своем направлении в Вологду под надзор ЧеКа. Там немало подивились решению Иркутских коллег, и один уполномоченный даже пошутил, читая документы Ивана Петровича: – Может нам, по примеру иркутян, сослать вас, Иван Петрович, в Москву, на постоянное жительство и все дела: вам хорошо, и нам мороки с вами не будет. Но шутки шутками, и если вас сюда направили, то устраивайте свою жизнь, как пожелаете, с условием раз в месяц приходить в ЧеКа и отмечаться о своем наличии здесь. Можете выезжать временно даже в Москву: никаких ограничений по этому поводу в вашем деле нет. Да и надзор этот, видимо, будет снят через год или раньше.
Учудили иркутяне, так что пользуйтесь, гражданин Домов, свободой и живите в древнем русском городе Вологде, как получится. Кстати, учителя здесь требуются во многих школах, а у вас высшее учительское образование, и думаю, что с устройством на работу учителем трудностей не возникнет, – закончил чекист свои наставления, вписал Ивана Петровича в журнал поднадзорных лиц и, пожелав удачи на новом месте жительства, отпустил восвояси.
Из Управления ЧеКа Иван Петрович вышел, приободрившись: ссылка оказалась условной мерой и никак не ограничивала его в житейских делах, которыми он немедленно и занялся.
Первым делом пошел на местную барахолку и там сговорился о съёме комнаты в доме у какой-то старушки, которая провела его кривыми улочками к своему дому – пятистенку под тесовой крышей неподалёку от церкви, как он узнал позднее, Ильи Пророка.
Комната Ивану Петровичу понравилась, хотя он и не планировал жить здесь долго: осмотреться, познакомиться с городом, куда его судьба-злодейка забросила, подыскать работу – желательно учительскую, потом купить дом, перевезти сюда семью и зажить спокойной семейной жизнью вдали от бурь и потрясений Москвы в пятистах верстах от этой новой столицы Советов, возвратившихся в древнюю русскую столицу.
Хозяйке дома было едва за шестьдесят, но выглядела она дряхлой от житейских невзгод. Было у неё два сына, которые погибли в гражданскую войну, и так сложилось, что старший, Иван, воевал на стороне белых, а младший, Дмитрий, – на стороне красных. Муж её был плотником, и сам поставил этот дом лет тридцать назад, но в девятнадцатом году умер от испанки – вот и осталась Галина Фёдоровна – так звали хозяйку дома, одна в своем семейном доме.
За сына красноармейца она получала небольшую пенсию от Советской власти, и сдавала комнату постояльцам, тем и жила, вернее, доживала свой век в одинокой старости и бедности: потому и одряхлела рано. Сыновья семьями обзавестись не успели, и даже внуков понянчить ей не довелось. От одиночества она стала набожной и каждый день ходила в церковь, что неподалёку, помолиться за упокой души своих сыновей и мужа, и, пошептать одними губами молитвенные слова, как бы пообщаться своею душою с их безмолвными душами.
Всё это Иван Петрович узнал позднее, а сейчас, осмотрев комнату и договорившись о цене, он поспешил на вокзал за оставленными там вещами, что привёз с собой: тёплая одежда на зиму, валенки, сапоги, бельё и несколько книг по истории России, которые он надеялся использовать, если удастся устроиться на учительскую работу.
Городок Вологда на полста тысяч жителей, располагался кучно, деревянными домами вокруг остатков Кремля по обоим берегам реки Вологды, и поэтому Иван Петрович за полчаса обернулся на вокзал, разобрал вещи и договорился с хозяйкой о пансионе: готовить еду сам он не любил, перекусывать в трактирах было накладно для ссыльного поселенца, а хозяйке – небольшой доход и привычное женское занятие у печи. Галина Федоровна с радостью согласилась кухарничать для постояльца и, получив задаток за жильё и провиант, поспешила на базар, прикупила продуктов и через пару часов Иван Петрович вместе с хозяйкой уже хлебал наваристые щи из свежей капусты со свининой.
За обедом он вкратце рассказал Галине Федоровне о своей судьбе, что забросила его в Вологду и о намерении учительствовать и купить дом, чтобы перевезти семью будущей весной. Хозяйка, хотя и дряхлая на вид, но с цепкой памятью, часто свойственной одиноко живущим людям, которые запоминают самые мелкие подробности своего однообразного существования, обещала разузнать: не продаются ли поблизости дома, а по учительству посоветовала обратиться в городскую комиссию народного образования, что была организована в Исполкоме города вместе с комитетом по ликвидации неграмотности. Война прекратилась, и Советская власть начала организовывать постоянные учреждения вместо временных комитетов и общественных организаций, работавших на энтузиазме и революционном порыве.
В отделе образования строгая женщина лет сорока в кожаной тужурке, увидев вошедшего Ивана Петровича в форме красного командира, но без знаков различия, приветливо спросила:
– Вы, товарищ, по какому делу пришли?
– Понимаете, я учитель, приехал в Вологду на жительство, и хотел бы снова учительствовать, – ответил Иван Петрович.
Женщина от образования проявила живой интерес к словам посетителя.