Илличевский тезис о том, что зло автономизируется по отношению к намерениям его совершающих, во многом резонирует с исследованиями Андерса и Арендт, рассуждавших о Хиросиме и Освенциме соответственно[48]. Соблазн[49], продолжающий до сих пор переворачивать категории, в которых мы судим о мире, состоит в том, что невиданное зло может быть причинено безо всякой злочинности, а чудовищная ответственность – сосуществовать с отсутствием каких-либо дурных намерений.
Лишь безумец, пренебрегающий всеми исследовательскими нормами гуманитарных наук, может сегодня высказывать неимоверные суждения следующего рода. Несмотря на внутренние шум и ярость, а скорее благодаря им, история человечества во всей своей полноте наделена смыслом. Этот смысл нам сегодня доступен: наука о человеке возможна, но не человек ее создал. Она дана ему через божественное откровение. Истина человеческая есть истина религиозная. Но из всех религий лишь одна обладает знанием о мире людей, а значит, и обо всех предшествовавших религиях. Эта религия – христианство, ее основание – Евангелие, то есть корпус повествований о смерти и воскресении Христа.
Этот безумец – Рене Жирар. Он еще и настаивает: преимущество христианства следует оценивать прежде всего по его интеллектуальной силе. С XVIII века принято считать, что религия распятого Христа разгромлена в пух и прах, а христиане самих себя держат за негодяев и дураков. Поднимите голову, говорит им Жирар, ведь вера дает вам Разум, бесконечно превосходящий все науки о человеке, но и слишком высоко не поднимайте, потому что этот Разум – не ваш, а был вам дан и во всем вас превосходит.
О каждой новой книге автора «Вещей, сокрытых от создания мира» даже самые благожелательные читатели думают: система Жирара замкнулась и может лишь двигаться по кругу, вторя своему неотступному лейтмотиву – повторяющимся, пронизывающим историю человечества убийствам. Налицо непонимание того, что придает абсолютную оригинальность жираровской «гипотезе». Разумеется, в своей библейской простоте она остается бесстрастно неизменной. Истинно человеческое состоит в том, чтобы создавать богов, создавая жертв. Когда исступленная толпа в едином порыве выплескивает ненависть на одного невинного, она становится машиной по производству священного и трансценденции. Она избавляется от собственного насилия, приписывая его кому-либо радикально Иному, и Иным может быть только божество, поскольку оно одновременно и бесконечно злое – виновно в кризисе, подорвавшем общество, – и бесконечно доброе – уйдя, принесло порядок и мир. Механизм един, но феноменология, которую он порождает, так же разнообразна, как типы человеческих культур и институций, поскольку в их основе – ошибочная интерпретация основополагающего события. Мифы – всего лишь тексты, описывающие гонения с точки зрения гонителей. Предструктуралистская религиозная антропология и Ницше вполне осознали, что Страсти Христовы – это фактически просто еще одно коллективное убийство. Что полностью отличает евангелическое повествование от любого религиозного примитивизма, так это то, что невинность жертвы на сей раз явлена. Отсюда «вещи сокрытые» и начинаются: путь современного мира формирует знание, оставляющее выбор лишь между отказом от жертвенного механизма либо постоянным умножением жертв, но теперь уже без оправдания неведением.
Один из бывших студентов Рене Жирара как-то заметил: «В вашей работе, как и в жизни, заметно не покидающее вас чувство, будто вы – чужой среди своих. В Авиньоне вам было некомфортно в кругу друзей; будучи в США европейцем в изгнании, вы ощутили, что значит быть иностранцем». Рене Жирар ответил: «Это правда, я эдакий свободный электрон, но я не чувствую себя изгоем». И добавил: «Я не маргинал в обычном смысле слова. Я действительно никогда не чувствовал себя отвергнутым, как многие интеллектуалы, которые любят выступать в этом образе»[50].
Нам следует осмыслить описанную здесь столь своеобразную ситуацию. Рене Жирар неподвластен миметическому желанию? Такое предположение противоречило бы одноименной теории. Ведь она, как отмечает Жирар в том же тексте, «не имеет исключений. Она отвергает романтическое различие между настоящим и ненастоящим». Это различие «соответствует ненастоящему, миметическому желанию наблюдателя исключить себя из закона, им же открытого». Следовательно, добраться до истины миметической теории можно, только предварительно в нее обратившись, «ведь главное для каждого – осознать собственное миметическое желание». Поэтому есть все основания полагать, что автор миметической теории – гипермиметическое существо, которому удалось совершить такое обращение. Причем условием, открывающим такую возможность, – необходимым, но не достаточным – будет его позиция неукоренения без чувства отверженности, обретенная в добровольном изгнании. Тут вспоминается, конечно, Симона Вейль.
В одном из своих самых глубоких текстов Рене Жирар разбирает «Постороннего» Альбера Камю в терминах самоисключения[51]. Как любая мрачная натура, Мерсо стремится поддерживать образ одиночки и маргинала. Но надо, чтобы и другие разделяли это представление. То есть Посторонний должен через коммуникацию обозначить разрыв коммуникации. Странный парадокс лицемерия, который неизбежно разрешается через необъяснимое действие. Мерсо стреляет в араба с предельным безразличием – так же небрежно и словно по недомыслию, как ребенок поджигает занавески. В принципе этот поступок не должен бы иметь никакого значения: наказанием, которое обрушивается на героя, он обязан своей маргинальности и непохожести на других, а не самому деянию. Потому он совершает его так, как будто и не совершал. Ответственность он чувствует не больше, чем за случайность или за волю судьбы. Тем не менее, без этого не-действия представление не стало бы реальностью. Сегодня все еще не перечесть читателей «Постороннего», делающих из Мерсо невинную жертву, на которую набросились глупые и продажные судьи.
В этой фигуре озлобленности виновный и жертва меняются местами. В ней принесение себя в жертву ради всеобщего блага перестает отличаться от самопожертвования с целью повлечь гибель как можно большего числа невинных. Жирар видит воплощение этой карикатурной, чудовищной инверсии послания Христова в различных составляющих так называемой «глобализации». Он пишет о новых формах неравенства и насилия планетарного масштаба:
Мы вступили в эпоху под знаком того, что Жирар называет сущностным насилием, когда иерархии переворачиваются, а в различиях – чехарда. Различий больше нет, поскольку неистовые тем больше походят друг на друга, чем настойчивее хотят друг от друга отличаться.
Глобализация, «смерть всех культур» – не просто экономическое, юридическое и политическое явление, но прежде всего религиозное. Пока мы слепы перед этой очевидностью, мы бессильны сойти с пути глобализации, ведущему к катастрофе.
Воспитание пророка бедствий
Теория Жирара похожа на пирамиду, поставленную вершиной вниз. Все вытекает из миметической гипотезы: мы неспособны желать самостоятельно и желаем того, на что другие через свои желания указывают нам как на желаемое. Из этого следует, что наши примеры для подражания автоматически становятся нашими же соперниками. Человеческое насилие – не проявление врожденной агрессивности, а результат нашего недобытия, которое неизбежно побуждает нас к столкновению с теми, кто мог бы этот недостаток бытия восполнить. Но кажущаяся простота теории обманчива. Для многих, кто в первый раз с ней знакомится, оказывается неясной и непонятной ее невероятная морфогенетическая сила. Я посвятил немало работ освещению этого момента, связанного с логикой и эпистемологией и сближающего жираровскую теорию с передовыми теориями в физике.
В 1915 году Эйнштейну пришла гениальная идея, разом решившая все апории, в которые упиралась ньютоновская физика того времени. Он понял, что гравитация – не сила, как понимал это Ньютон, а следствие «искривленной» геометрии пространства-времени. То, что одно тело может влиять на другое на расстоянии, для Эйнштейна было чем-то из области магии, требовало веры в дьявольскую причинность, будто беды, свалившиеся на одного человека или сообщество, могут быть приписаны проискам некоего злодея. Словом, ньютоновская механика – наследница логики козла отпущения. Эйнштейн взял и вышел из этого традиционного пространства и открыл совершенно новые перспективы. Потрясение было огромным – мы до сих пор в ужасе. Но получается, что гения точных наук мы почитаем за то же, в чем гению общественных наук – Эйнштейну морального мира – отказываем?
Как теория, которую часто называют излишне простой, а то и простецкой, может оказаться столь сложной для понимания? Вопрос отсылает к неиссякаемому спору двух культур. И как никогда ясно, что разделение мира на точные и гуманитарные науки сталкивает нас прямо в пропасть.
К примеру, некоторое время назад я слушал по радио весьма оживленную, выдержанную на высоком культурном уровне дискуссию, в которой одна из участниц вдруг похвасталась, что ее знание математики и других точных наук не превосходит уровень предпоследнего класса школы. Остальные в ответ мило засмеялись и принялись поздравлять друг друга с тем, что они все точно так же невежественны. А я представил эту сцену с одним лишь отличием: ах, знаете, я понятия не имею, когда жил Виктор Гюго – до Французской революции или после, но мне лично это жить не мешает, ха-ха-ха!
Недостаток общей культуры и неспособность науки и техники формировать культуру – две стороны одного и того же явления. Мне думается, что с первым не разобраться, если не замечать второе. Покуда гуманитарии связывают кризис классического образования с растущей властью науки и техники над умами и реальностью, сами эти дисциплины привлекают в наших краях все меньше молодежи. Если так пойдет дальше, скоро в Европе и США не останется ученых и инженеров, все они будут в Индии, Китае и Бразилии – пусть даже еще какое-то время их продолжат воспитывать в американских университетах профессора того же происхождения. Наука и техника еще более ощутимо будут определять нашу жизнь и образ мыслей, и в то же время у нас некому будет их развивать и тем более осмысливать.
Перед лицом громадных вызовов и угроз, нависших над будущим человечества, лишь всеобщая и общедоступная культура может нас спасти – при условии, что научная и техническая культура станет ее составной частью, а это в свою очередь предполагает наличие научной и технической культуры, которой сегодня у нас нет.
Почему честный человек в XXI веке не может позволить себе игнорировать научную и техническую культуру? Чтобы найти ответ, я попробую заглянуть в корень этих вопросов. Всеобщая культура оставалась бы лишь бесполезным декорумом буржуазной благопристойности, если бы она не учила людей, всех людей, прежде всего – свободе. Свобода слова и способность к действию – наши самые ценные блага. А также источник наших самых страшных бед. В начале я упомянул о мутации действия, которое отныне совершается над природой и внутри нее, а не только там, где живет человек. После Сартра, по крайней мере, французская философия и французская мысль остались в основном чуждыми этой мутации. Французский интеллектуал рад выставить напоказ свою дремучесть в первейших областях, в которых ныне осуществляется действие. Грубое невежество обрекает его на беспомощность. Все вопросы, определяющие сегодня основную повестку интеллектуальной и политической дискуссии, следует задать и рассмотреть заново в рамках моральной и политической философии, отводящей природе и технике центральное место.
Вопрос миграции справедливо занимает сегодня многие умы. Мы рассуждаем о критериях, которые позволят нам достичь «оптимума» числа мигрантов на нашей территории. Подобно купальщикам в Таиланде, лишь в последний момент заметившим, что на них обрушивается гигантская волна, мы как будто не замечаем сотни миллионов несчастных, которые в ближайшее время будут изгнаны из родных мест засухами, паводками, ураганами и бурями и станут искать убежища у нас, убегая не только от угнетающих их режимов, но и с территорий, нами же разоренных из‐за собственной непоследовательности, хотя мы ничего о них и не знаем. Эти людские волны превратят в пшик наши примитивные расчеты. Политическое действие должно мыслиться сегодня не в перспективе свершения революции, а как отодвигание катастрофы пока не поздно.
Почему ученые, технократы и инженеры, в свою очередь, предстают врагами общества, если не обладают значительной всеобщей культурой? Я занимаюсь грядущими катастрофами, угрожающими самому продолжению движения человечества вперед. Мой тезис таков: отныне следует жить, не сводя глаз с немыслимого события – саморазрушения человечества, но не для того, чтобы сделать его невозможным – это было бы противоречием, а чтобы как можно дальше отодвинуть его во времени. Мы вступили в период отсрочки. Все, кто думает, что человечество непременно найдет в науке и технике решение проблем, самими наукой и техникой порожденных, – так, как это всегда бывало в прошлом, – не верят в реальность будущего. Они полагают, будто будущее делаем мы и оно так же неопределенно, как наша свободная воля; не может быть науки о будущем, поскольку мы это будущее придумываем. Фатальное самомнение современного человека – как раз в представлении будущего в виде древа, набора «возможных будущих», и в убежденности, что из этого набора он может выбрать то, которое ему больше подходит.
Такой «метафизический либерализм» в целом объясняет, почему мы не верим в катастрофу, хотя видим ее перед собственным носом. Ведь если будущее не реально, то и грядущая катастрофа – тем более. Веря, что можно ее избежать, мы не верим, что она нам угрожает. Именно этот софизм я попытался опровергнуть методом «просвещенного катастрофизма».
Просвещенный катастрофизм – хитрость, состоящая в том, чтобы делать вид, будто мы жертва судьбы, держа в уме, что мы единственная причина того, что с нами происходит. Следует поставить разуму задачу: претворить судьбу в вымысел, но вымысел жизненный. И к этой хитрости, к этой двойной игре самым естественным образом подводит нас практика вымысла литературного. Когда мы погружаемся в произведение, где-то в глубине души мы точно знаем, что автор был полностью волен завершить рассказ по своему желанию. И вместе с тем мы проживаем развитие событий так, словно оно продиктовано суровой необходимостью, довлеющей над самим автором. Чтобы описать это парадоксальное смешение свободы и необходимости, Поль Валери как-то сравнил его с «естественным ростом искусственного цветка».
Как в эстетике Аристотеля, так и у Гегеля катастрофа – трагическая развязка пьесы, замыкающая временной период неумолимо развивающихся событий, ретроспективно придавая ему смысл. Подобное завершение времен просвещенный катастрофизм призывает осмыслить уже в связи с человеческой историей. Необходим навык составления рассказов и их понимания, а чтобы приобрести его, нет ничего лучше классического гуманитарного образования. Осмысление того, что мы делаем, сегодня подразумевает осмысление нашего технического воздействия на мир и на нас самих, а это требует нарративных способностей, которые гуманитарные науки сильнейшим образом помогают развивать. Мне бы хотелось, чтобы каждый инженер, технократ или глава предприятия еженедельно прочитывал хотя бы один роман и смотрел хотя бы один фильм.
То есть нужно, чтобы любой ученый был культурным человеком, а культурный человек посредством культуры имел доступ к науке и чтобы не было, по выражению Мишеля Серра, как некультурных ученых, так и культурных невежд. Необходимое для этого условие – чтобы культуру формировали наука и техника, но оно не выполняется. Почему?
Остановлюсь на научном невежестве ученых. Если не исправить положение, все идеалы всеобщей культуры – пустое место, и настолько же пустой будет вера в будущее человечества.
В невежестве во многом виноват развращающий характер специализации. На поле всемирной битвы, в которую превратилась научная, техническая и промышленная конкуренция, неучастие в гонке обрекает на умирание. А узкая специализация – лучший способ защиты, как и на поле экономическом. Каждый досконально знает свой пятачок, который столь же хорошо известен не более чем десятку коллег во всем мире, и они же являются конкурентами. Прошлое не в счет: зачем терять время на изучение истории своей дисциплины, если наука, как всем известно, асимптотически приближается к истине? Посмотрите на библиографические ссылки в какой-нибудь типичной статье – как будто наука началась всего года три назад. Чтобы интеллектуальная деятельность стала культурой, нужно, чтобы она по меньшей мере была способна к критическому осмыслению себя самой и еще к тесной коммуникации со всем прочим, что к ней не относится. Гиперконкурентная, а значит, гиперспециализированная наука – что угодно, только не культурная деятельность.
Еще одну причину, мешающую науке стать культурой, увидеть сложнее, если вы не ученый. Дело в том, что наука – прежде всего способ действенного вмешательства в окружающий мир. Критерий истины здесь таков: работает или нет? Отсюда инстинктивное недоверие ученых ко всему, что относится к сфере толкования, которую они охотно уступают философам. Спустя сто лет продолжаются баталии вокруг интерпретации квантовой механики, но это никому не мешает эффективно пользоваться уравнением Шрёдингера. Метафора генома как компьютерной программы неверна, это известно с момента появления молекулярной биологии, и все же она породила мощнейшие технологии вмешательства в живое.
Конкуренция только обостряет такое развитие. Ломать копья из‐за интерпретации или смысла того, что мы делаем, – пустая трата времени и сил. Если требуется достичь впечатляющих результатов быстрее соперников, она совершенно ни к чему! Оставим историкам или философам науки заниматься ерундой… Но прежде всего губительные следствия конкуренции дают о себе знать на уровне подготовки ученых. Позволю себе личный пример: объясню, почему не стал физиком. Прежде чем попасть в Политехническую школу, я увлекался идеями физики – то есть спорами и парадоксами, связанными с интерпретацией теорий. Физика была моим призванием. Учеба в Политехнической школе напоминала холодный душ. Получение образования сводилось к выполнению некоторого количества формальных вычислений. Почему? Потому что конкуренция, насаждаемая среди студентов, исключала возможность выстраивания их по рангу на основании вопросов смысловых, ответы на которые всегда спорны. Умение щелкать уравнения и манипулировать формальными моделями, напротив, давало «объективный» критерий для ранжирования. Я перешел в теоретическую экономику, так называемую гуманитарную науку. Увы! Она тоже стремилась лишь к одному: обрести солидность, подражая «точным» наукам. Типичные условия экзамена по экономике в наших высших инженерных школах содержат совсем мало слов на обычном языке. Они состоят сплошь из математических обозначений. Некоторые студенты в последнее время даже взбунтовались против подобного травестирования гуманитарной науки под отрасль прикладной математики[53].
Нет, путем безудержной конкуренции между учеными не получится «окультурить науку», как элегантно выразился физик Жан-Марк Леви-Леблон. Великий математик Бенуа Мандельброт писал: «Наука двигалась бы к верной гибели, если бы (как спорт) ставила соперничество превыше всего и если бы правила этого соперничества не определялись лишь внутри замкнутых, узко определенных специальностей. Редкие ученые, решившие стать кочевниками, на самом деле играют важнейшую роль в обеспечении интеллектуального благополучия хорошо укорененных дисциплин».
Я говорю здесь о структурных условиях, обессмысливающих (если не попытаться их изменить) все усилия по «привитию всеобщей культуры», которая, как в классическую эпоху, сделала бы точные, технические и гуманитарные науки равноправными собеседниками в непрерывающемся разговоре.
[48] См. Jean-Pierre Dupuy, Petite métaphysique des tsunamis, op. cit.
[49] В оригинале scandale – с отсылкой к новозаветному термину (1 Кор. 1:23), который Рене Жирар использует в названии своей книги Celui par qui le scandale arrive (Paris: Desclée de Brouwer, 2001). – Прим. ред.
[50] René Girard, Les Origines de la culture, Paris: Desclée de Brouwer, 2004, p. 34–35.
[51] René Girard, Pour un nouveau procès de L’ Étranger // Critique dans un souterrain, Lausanne: L’ Âge d’ Homme, 1976; rééd. Le Livre de poche, 1983.
[53] См. главу 5 «Справедливость и ресентимент».