Литературное досье Николая Островского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Уважаемый товарищ! Мне сообщили, что перевод на еврейский язык романа "Как закалялась сталь" поручили гр. Дунцу, политически скомпрометированному человеку, а перевод на белорусский язык бывшему троцкисту (фамилии не помню). Не знаю, почему надо было вторично на белорусский язык переводить, но, если это нужно, то прошу доверять эту работу людям политически безупречным".

И уже в следующем письме, адресованном первому секретарю ЦК ЛКСМ Белоруссии А. Августайтису, писатель сообщает:

"Товарищ Сарра Давидович сигнализировала мне о том, что переводы "Как закалялась сталь" на еврейский и белорусский языки были отданы троцкистам. На её протесты руководство Госиздата реагировало очень слабо. После её письма ко мне с просьбой помочь ей в этой борьбе заместитель директора Белгосиздата сообщил, что переводы переданы честным писателям. Я благодарен товарищу Давидович за её бдительность. Ведь я ничего не знаю о людях, которым доверяют переводы".

И не был ли прав Островский? Ведь он отказывал переводчикам не потому, например, что те не дали ему взятки, не потому, что те не спели ему дифирамбы, а по принципиально важным для него соображениям. Писатель искренне желал, чтобы его книги готовились чистыми честными руками. И не его вина, если здесь тоже была ошибка, и те переводчики не были вдруг врагами. Сам-то он видеть не мог и принимал кушанье таким, каким его подавали. И если ему говорили, что тот или иной человек, чья фамилия попала в роман, оказался врагом советской власти, Островский без колебаний соглашался на вычёркивание этих имён со страниц книги.

19 октября 1936 года Островским направляется письмо авиапочтой редактору Гослитиздата Вильховыму следующего содержания:

"Добрый день, товарищ Вильховый!

Письмо Ваше получил. Продолжайте печатать Школенко вместо Шумского. Относительно Руссульбаса, то мы эту фамилию снимем. Вместо неё на стр. 283 (III-е Укр. Издание "Молодого большевика") в сцене сбора коммунистов в пехотной школе в словах: "В залу входили Жухрай, Руссульбас и Яким" заменить слово "Руссульбас" словом "предисполкома". И речь будет произносить предисполкома. В начале второй главы (II книги) фамилию Руссульбаса снять. И где это подходит, заменить словом "предисполкома". (Между прочим, я впервые узнаю от Вас о Руссульбасе. До сих пор я знал, что его жена оказалась предательницей, троцкистской. Но как видно не только она).

Все эти исправления я введу в последующие русские издания. Крепко жму руку.

С коммунистическим приветом"

Аналогичного содержания почти за два года до этого 15 июня 1934 г. пишется письмо другу Петру Новикову, в котором говорится:

"Дорогой мой Петрусь!

Только что получил твоё письмо (открытку) от 12/VI.

Я уже получил письмо редактора тов. Трофимова. Я послал ему телеграмму – фамилии вымышленные, можно изменить. Обе фамилии, как Шумский, так и Ольшинский, – вымышленные. Конечно, тов. Трофимов думает о Шумском, бывшем народ<ном> ком<иссаре> прос<вещения> – националисте, но это случайное совпадение фамилий. Их можно изменить, если это нужно. Пусть Трофимов сам изменит какую-нибудь букву в фамилии, и всё будет в порядке".

Понятно, что максимализм этот не был отличительной особенностью лишь Островского. Он был порождением революции и потому владел массами. И друзья будущего писателя, когда романы его ещё витали неосознанно в мыслях, были такими же непримиримыми.

Достаточно вспомнить Льва Берсенева, с которым Островский познакомился в 1929 г. в Сочи и который был выведен в романе "Как закалялась сталь" под собственной фамилией. Почти стенографически точно и по анкетному кратко описывается его жизнь в книге:

"Ещё недавно Лев был большой работник. В революционном движении с двенадцатого года, в партии с Октября. В гражданскую войну ковырял в армейском масштабе, ревтрибуналил во Второй Конной; со Жлобой по Кавказу утюжил белую вошь. Побывал и в Царицыне, и на Южном, на Дальнем Востоке заворачивал Верховным военным судом республики. Хлебнул горячего до слёз".

А вот как более детально писал о себе сам Лев Берсенев в письме своему брату, отражая настроения революционного рабочего класса на Дальнем Востоке за год до установления там советской власти:

"Магазины, лавки, кафе, базар ломятся от товаров и всяких вкусных вещей, но только не для нашего брата, а для толстопузия. С непривычки чудно что-то. Не то, что у нас в Совдепии…

Вечером имеешь право посетить великолепный парк с рестораном, театром, музыкой, где за 25 копеек имеешь право смотреть целый день и ночь, как вкусно и здорово едят люди во фраках, смокингах, с животами в три обхвата…Чувствуешь себя пролетарием во сто раз сильнее, чем у нас в РСФСР, и руки так и чешутся, да пока что коротки руки-то! Долго ли так будет, не знаю, по всей вероятности не долго! Дальневосточный буфер на вулкане. Ропот и недовольство рабочих растут с каждым днём, а все, кто имеет хоть малейшую возможность, бегут к нам. Нас, красных, в касках со звёздами во весь лоб, рабочие по дороге провожали и встречали чуть ли не с криками "ура". По-моему, кликни клич, и в пару дней всё полетит вверх тормашками".

Выйдите сегодня на центральные улицы больших городов нашей страны, взгляните на сегодняшние супермаркеты, игорные клубы, казино, ночные бары и рестораны, присмотритесь к их постоянным клиентам, подъезжающим на шикарных мерседесах и вольво, а затем поезжайте в любую загородную деревню, в любой рабочий посёлок, чтобы увидеть простой рабочий народ, и тогда вы поймёте чувства, которые испытывал Берсенев, когда писал письмо своему брату с Дальнего Востока. Как много схожего в ситуациях, разрыв во времени между которыми, более восьмидесяти лет.

Письмо было написано в августе 1921 г. Тот же период времени, но на Западной Украине описывает Николай Островский в романе "Рождённые бурей". Это литературное произведение, но как удивительно перекликаются его строки с письмом очевидца Льва Берсенева, насколько совпадают в них настроения рабочего класса и большевиков в различных концах страны. Документально правдивыми кажутся слова Метельского на совещании коммунистов, когда он говорит:

"Товарищ Сигизмунд, Чобот прав. Когда массы вышли на улицы, когда рабочих расстреливают, мы обязаны выступить с оружием. Пусть нас разгромят, но мы не можем не выступить. Иначе мы покроем себя позором… Ведь это же аксиома марксизма… Пусть выступление преждевременно, но мы должны его возглавить, раз оно уже началось…"

Максимализм. Он был присущ Островскому естественно, как всем, рождённым бурей революции. И он писал честно то, что видел, знал, понимал.

Роман "Рождённые бурей" писался в совершенно иных условиях, значительно отличавшихся от тех, в которых появлялась "Как закалялась сталь". Тогда – Островский писал свою первую книгу, не зная, что из этого получится и выйдет ли что-то вообще, а ко второй книге приступил, уже взмываемый вверх гребнем волны писательской славы, будучи теперь признанным мастером пера, поддержанным комсомолом и партией. Тогда – писать приходилось, подавляя не только свою робость впервые пишущего человека, но и сомнения окружающих, с которыми вынужден был считаться, ибо они писали под его диктовку, и он не мог оторваться от всех, чтобы, уйдя в своё уединение, как это бывает у большинства писателей, работать собственной рукой, собственноручно черкая и переписывая заново свои собственные строки.

Теперь – от него ждали каждой новой строки, и почти всё слетавшее с уст слепого, прикованного к постели, неподвижно лежащего писателя, мгновенно перепечатывалось на пишущей машинке всегда готовыми к работе секретарями. Едва только появлялись первые главы нового романа, как они тут же перекочёвывали на страницы газет и журналов, разлетаясь по всему свету. Договора с книжными издательствами и редакциями журналов заключались беспрепятственно по их же инициативе. Зелёный свет строкам Островского был на всех светофорах. И всё же рождение романа было мучительно трудным, правда, по многим другим причинам.

Название романа и сама идея его, казалось бы, возникли давно. Ведь повествование жизни Павки Корчагина в романе "Как закалялась сталь" завершается именно тем, что сражённый болезнью, но не сдавшийся молодой коммунист пишет "повесть, посвящённую героической дивизии Котовского. Название пришло само собой: "Рождённые бурей". Стало быть книга уже была задумана тогда? Но новый роман пишется не о котовцах, а знаменитый командарм гражданской войны даже не планировался в нём. Больше того, ещё в 1932 г., когда только шла работа над второй частью романа "Как закалялась сталь", Островский пишет из Сочи в Москву своему верному секретарю Галине Алексеевой, в котором рассказывает о своих планах:

"Галя, я обо всём буду писать. Веду себя скромно на редкость и не создал романа кроме "Стали". Если бы ты была здесь, я убеждён, что 2-ю часть смог бы написать к январю 33 г. и начать новый роман, название которому "Как затихает боль". Вспомни, Галя, неоконченный отрывок. Жму твои ручонки. Не сердись за молчание. Коля".

Определённо книга планировалась быть лирической, судя по названию. Однако впоследствии эта тема больше нигде не упоминается. Скорее всего, она уложилась во второй части "Как закалялась сталь". Не случайно в другом письме той же Галине Алексеевой мы читаем: "Я пишу сейчас печальные страницы второго тома". Зато постепенно вырисовывается, укрепляясь, желание говорить о людях, рождённых революционным огнём.

В декабре 1933 г. Островский пишет письмо революционерке-народнице Вере Фигнер, в котором сообщает:

"С двадцать восьмого года я парализован, неподвижен, потерял последний глаз.