– Есть показания людей, которые знают, как Нина Егорова была одета. Эту одежду нашли в вашем доме, аккуратно сложенную в пакете, включая нижнее бельё и обувь. Как Вы это объясните?
Я почувствовал, как покрываюсь пятнами, выдающими волнение. «Боже мой, вот это я попал!» – пронеслось в голове.
– Не знаю, – ответил я. – Может быть, она сложила сама.
– Повторите, Вас не слышно, – громко сказал Бобриков.
– Не знаю.
– Её нигде нет уже как минимум месяц. Дайте объяснения или будете признаны предварительно виновным в убийстве.
– Я не убивал! – закричал я. – Кажется, она собиралась к подруге.
– К какой?
– Не помню.
В голове пульсировала кровь, и я с трудом сдерживался от того, чтобы в эту самую минуту не признаться в том, что Нина улетела с помощью Возвращателя. Но что-то удерживало меня. Я сделал достаточно глупостей сегодня и рассказать про устройство можно будет завтра, всё обдумав. А вот если я сейчас расскажу, то этого уже не отменить, как бы потом ни сожалел. Бобриков стал перешёптываться с другими членами суда.
– Прошу внимания, суд готов вынести предварительный вердикт, – откашлявшись, громко сказал Бобриков, складывая в стопку бумаги, словно подчёркивая этим, что заседание закончено. – Подсудимый Архипов Юрий Сергеевич в первом чтении признаётся виновным. Возможен пересмотр дела в том случае, если подсудимый даст внятные объяснении о пропаже Егоровой Нины Викторовны. До тех пор подсудимый будет считаться осуждённым без конкретного срока, и будет находится под замком в специальном помещении.
«Пять минут на всё про всё», – подумалось мне. Почему-то вдруг пропали силы протестовать, хотя в этой ситуации самым очевидным было кричать о своей невиновности. Полицейский, стоявший рядом, стал приподнимать меня за локоть. От волнения начала болеть голова, никак не сопротивляясь, в каком-то тумане, я последовал за сопровождающим.
«Тюрьма», как все её называли, находилась в соседнем с гостиницей доме. Я знал это место, приходилось пару раз работать здесь, получая наряды от Марины. Обычные квартиры на первом этаже обычного, некогда жилого подъезда; каждая комната – камера. Глухие межкомнатные двери были заменены на решётчатые и это роднило их с камерами в американских тюрьмах. Несмотря на то, что в нашей местной тюрьме были и стены, и решётки, среди вольных жителей справедливо считалось, что сбежать отсюда вполне можно.
Несколько раз на собраниях жителями поднимался вопрос о том, чтобы перевести тюремную функцию в более подходящее помещение; чаще всего предлагался изолятор временного содержания в районном отделении полиции. И туда даже приезжала делегация на осмотр, в конечном счёте так и не приняв это место. Камеры в ОВД признали слишком мрачными, тёмными и душными. Нужно было отдельно запитывать их электричеством для света и вентиляции, а проблему работающего туалета в них решить и вовсе было невозможным: даже пробить дырку в полу было нельзя, так как под камерами не было подвала. В конечном счёте отделение находилось сравнительно далеко от гостиницы, в которой был центр жизни, кухня и постоянный полицейский пост. Было решено организовать тюрьму поблизости, в квартирах ближайшего дома. В качестве дополнительной охранной меры Комитет издал постановление, что попытка сбежать из тюрьмы сразу карается расстрелом. Так как вся территория Пузыря не превышала десяти квадратных километров, то сбегать-то, в общем-то, было и некуда. Тем не менее я слышал историю о том, что один пойманный насильник пытался сбежать, но был пойман и уведён на расстрел. По всему Пузырю прокатилась история об этом эпизоде. Однако она получила неожиданное продолжение. Однажды мы с Ниной собрались устроить себе романтической выходной, но в этот день, как назло, от Комитета поступила какая-то срочная работа. Генка, настоящий друг, поехал один и, вернувшись вечером, рассказал, что работал в ОВД Хамовники и там узнал, что тот насильник жив-здоров, сидит в камере изолятора. Впустить ему пулю никто из военных и полицейских не решился, на роль палача желающих не нашлось. Вот и заперли его там, да не в одной конкретной камере, а во всём изоляторе, предоставив внутреннюю свободу. В дальней камере он справляет естественные надобности, в ближней спит.
Ну а меня привели в одну из квартир, где я сам когда-то усиливал сваркой решётки на окнах, и оставили в комнате с дыркой в полу, диваном, столом, ковром на стене и прочими элементами чьей-то личной жизни, вроде телевизора, столика с компьютером, серванта и посуды. Я плюхнулся на диван, и полицейский закрыл решётчатую дверь на висячий замок.
– Еду проносят раз в день, – пробурчал он и ушёл.
Я уснул, пытаясь унять раскалывавшуюся голову, и продремал, думаю, около часа.
– Ты чего там, ау? – послышался мужской голос. Понадобилось сделать усилие, чтобы проснуться. – Эй, мужик, чего притих?
Я встал и подошёл к решётке. В соседней «камере», большей комнате этой квартиры, тоже был сиделец – Игорь Ненашев, которого я сразу узнал, хотя виделись мы редко. Наша квартира имела такую планировку, что коридор был небольшой, а двери в комнаты располагались рядом на разных сторонах и при желании мы даже могли протянуть друг другу руки, коснувшись пальцами. Ненашев сидел на стуле, приставленном близко к решётчатой двери и радостно смотрел на меня.
– Наконец-то хоть кого-то мне подсадили в соседи. Скука тут смертная.
Игорь Ненашев был капитаном речного теплохода и в первое время, повинуясь привычке, носил тёмные брюки и белую форменную рубашку с погонами; заканчивали ансамбль чёрный форменный галстук и начищенные туфли. Именно в таком виде, а тогда ещё и в белой фуражке, Игорь отправил судно в стену несколько месяцев назад, когда депутат Макаров затеял такой эксперимент. Сейчас он выглядел скромнее – тапки, спортивный костюм, изрядная щетина и бесформенная причёска – с парикмахерскими услугами в Пузыре было непросто. На фамильярности не было душевных сил, а мой сосед, кажется, был ровесником, так что я сразу обратился к нему по-свойски.
– Привет. Не ожидал тебя тут увидеть. Чего натворил?
– А ты чего натворил? – бодро спросил Ненашев. – Да нет, не обращай внимания. Я тут смеюсь от нервов. И от радости, что есть с кем поговорить.
– Давно сидишь?
– Двадцать пять дней, или двадцать шесть, уже сбился.
– Слушай, а как в туалет ходить? – спросил я. – Где дырка?
– Не знаю, как в твоей комнате, а у меня надо угол ковра отогнуть. Нашёл? Туда и делай, а после накрой ковром эту дырку, чтобы не воняло.
Мы с Игорем быстро сошлись, но время рассказа личных трагедий и причин, по которым каждый из нас оказался здесь, наступило не сразу. Поначалу мы развлекали друг друга историями своего чудесного спасения. Я рассказал о нашей смене с Генкой, о том, как чинили трубу в подвале, и дальнейших днях, включая прогулки на Бентли.
– А у меня такая была история, – принял Игорь эстафету рассказов. – Нарочно не придумаешь, так в жизни всегда и бывает. Я это судно принял два дня назад только, а до того девять лет ходил помощником. И вот наконец сбылась мечта: дали мне круизный теплоход и сразу работку – всю ночь катать фирму, которая отмечает какой-то свой корпоратив. Вечером я пассажиров принял: все разнаряженные, мужчины в галстуках, женщины в вечерних платьях, словом, бомонд гуляет. Три часа катались туда-обратно, конкурсы у них там, танцы, музыка. И как подвыпили, то давай ходить к капитану знакомиться да спрашивать, как кораблём управлять. Ну а я что, мужиков любопытных не люблю, а если девицы под хмельком заходят, так мне приятно. И вот с одной у меня возник зрительный контакт, чувствую, она третий раз приходит, каждый раз всё косее, а сама, ну чистый подарок, тоненькая, на каблуках, духами пахнет и помадой. Словом, не буду тебя, Юра, мучать вступительной частью, осталась она со мной на теплоходе. Всю компанию мы сгрузили у Крымского моста в три часа ночи, а сами пошли на стоянку к Хамовническому валу. Пришвартовались к причалу, всё как положено, матросов я отпустил, помощника оставил дежурить. Деваха эта так и висит на мне и капитаном через слово называет. Есть у меня на судне каютка подходящая, глухая, без окон, там мы с ней и очутились. Впрочем, скажу тебе, ничего у нас не вышло. Она с выпитого вскоре побежала в туалет, намешала, поди, вина с шампанским; отпаивал её потом сладким чаем, пока не уснула. Ну а я что, кровать большая, время к утру, прилёг рядом и тоже заснул.
– Это же сколько времени было?