Чем меньшую роль в наших с Брайаном отношениях стали играть фотографии, тем больше я знакомилась с другими его сторонами. Раньше я смотрела на него как на человека, который заставлял меня думать, чувствовать и ощущать себя так, как ему того хотелось. Он был тем, кто умел проникать сквозь неприступную материальную оболочку, замечая, раскрывая и взращивая то, чего не видят другие. Он был словно волшебник, меняющий реальность по своему желанию и запечатлевающий ее, словно в янтаре. Он был для меня на ступень выше всех людей в этом мире. Он был практически богом.
Но сейчас передо мной все яснее стали представать подробности его повседневной жизни, его обыденные привычки, слова-паразиты, укоренившиеся жесты, предпочтения в еде и напитках… Через несколько месяцев нашей совместной жизни я уже в точности знала, какую зубную пасту он выберет в магазине, сколько ложек сахара он положит в американо, когда у него плохое настроение, и какую книгу он будет читать перед сном, если он находится в поисках вдохновения. Я совершенно точно могла представить, каким тоном он разговаривает по телефону, если его ждет напряженный день, и с каким выражением лица он возвращается домой, если Марта напутала что-то, планируя его рабочий график. Я могла с легкостью перечислить, к каким вещам он относится спокойно и добродушно, а что почти наверняка выведет его из себя. Я сама не обратила внимания, как начала читать Брайана, как открытую книгу.
На самом деле, это было совсем не трудно, потому что, как я неожиданно поняла, во всем, что не касалось фотографий, вкусы и предпочтения Брайана были просты и неприхотливы. Создавалось впечатление, что он так много себя вкладывал в свое искусство, что ни на что другое места в нем попросту не оставалось. Для комфортной жизни ему хватало крыши над головой, нескольких его любимых книг и сносной еды. Когда он с головой уходил в работу, он вообще забывал поесть, и мне приходилось почти силой вытаскивать его из рабочего кабинета. К кинематографу он относился крайне критично: почти все романтические фильмы, которые мне хотелось посмотреть с ним вместе, он пренебрежительно именовал «фальшивым и искусственным подобием настоящих эмоций». По этой причине он практически ничего не смотрел, что очень меня расстраивало, ведь я с детства мечтала пересмотреть со своим парнем все свои любимые фильмы, начиная с «Завтрака у Тиффани».
Во время наших прогулок меня стало все больше раздражать, когда он останавливался, чтоб сфотографировать заинтересовавших его случайных прохожих, необычный рисунок на стене или красиво отражавшиеся от разноцветных витрин солнечные лучи. Более того, я, словно вдруг прозрев, начала с болью замечать то, что почти все наши разговоры о чувствах, внутреннем мире, истинных эмоциях, душевном состоянии и мечтах так или иначе сводились к тому, удается или не удается ему отобразить это на фотографиях.
Все это вызывало во мне двойственные чувства. С одной стороны, чем лучше я узнавала Брайана, чем яснее мне представлялся его мир, тем привычнее и роднее он становился мне, тем больше я привязывалась к нему и тем сильнее ощущала нашу связь. Но, с другой стороны, меня все больше смущало, что все аспекты его жизни так или иначе сводились к его фотографиям. И, если бы все это было исключительно работой, я бы еще могла с этим мириться. В конце концов, каждый второй в этом переполненном городе помешан на своей работе. Взять только моего брата Джорджа! Ведь он находится в плену у своей работы, и так будет всегда, потому что иначе он просто не умеет.
Но ведь для Брайана фотографии не были просто работой. Это было смыслом каждой минуты его жизни – как в рабочее, так и в нерабочее время.
– Скажи, Брайан, а ты хоть когда-то берешь себе отпуск? – не выдержала я однажды.
– Отпуск? – удивленно спросил он.
– Ну да. Такая штука, когда люди отдыхают от работы и едут проводить лето в Париж. Или на Майами. Ну, или куда повезет.
– Брось, Летти, тебе не идет острить. Нет, я не беру отпуск. Как ты сама сказала, отпуск нужен, чтоб отдыхать от работы. А мне, Слава Богу, не от чего отдыхать. Иногда, когда я чувствую себя выжатым, как лимон, или, когда у меня иссякает вдохновение, я просто не принимаю клиентов в течение нескольких дней и отправляюсь на природу. Или читаю книгу. Или просто хожу по улицам и смотрю вокруг, вглядываясь в лица людей. Ты не представляешь, сколько интересного можно увидеть, если не ищешь ничего конкретного. А почему ты спрашиваешь?
– Да так. Просто интересуюсь.
Да, я просто интересуюсь, до какой степень нужно было быть ослепленной своим иллюзорным счастьем, чтоб не видеть того, что было у меня прямо перед носом. Брайан смог изменить меня, но мне никогда не удастся изменить Брайана. Вся его жизнь сводилась к поиску вдохновения и красоты, нахождению скрытых ценностей, разыскиванию алмазов среди невзрачных угольков, жгучему желанию превращать в разноцветные глянцевые квадратики все, что вызывает в нем определенные чувства. Так всегда было и так всегда будет, потому что такова его суть. Мне никогда не дает покоя стремление к чему-то новому, чему-то неиспытанному, какому-то всплеску, взрыву, урагану. Брайан же нашел свою гавань и не нуждается больше ни в чем, кроме неиссякаемого источника своих призрачных грез. И если я хочу быть с ним, то мне придется разделить с ним эту жизнь. Но готова ли я?
***
Как я уже говорила, по необъяснимой причине Брайан терпеть не мог, когда наблюдают за его работой и уж тем более расспрашивают о ней. Но, когда я бросила случайный взгляд на последние распечатанные им фотографии, которые он с упоением перебирал уже битый час в своем рабочем кабинете, глотая пятую чашку горького кофе, я снова заметила уже знакомое мне лицо. Та рыжеволосая девушки. Лейла.
Мне казалось, что она восстала из моих кошмаров.
– Ты снова фотографировал ее? – как бы невзначай спросила я, чувствуя, как внутри меня раздаются гулкие раскаты грома, предвещая грозу, которую я уже не в силах была сдерживать. – Она зачастила к тебе.
Я взяла лежащую сверху фотографию, но не успела как следует разглядеть ее, потому что Брайан резко обернулся и выхватил ее из моих рук.
– Вообще-то, это была моя инициатива, – напряженно ответил он, старательно избегая моего взгляда. – Я попросил ее разрешения сделать несколько ее кадров. И, Летти, ты же знаешь, я не очень люблю, когда мои фотографии смотрят без разрешения.
Я застыла. Слова Брайана прозвучали для меня, как приговор палача перед тем, как на мою шею опустится холодное лезвие гильотины. Его фигура вдруг расплылась у меня перед глазами, и я пошатнулась. Всего несколько слов – и он вдруг оказался бесконечно далеко от меня, проведя передо мной незримую черту, через которую мне нельзя было переступать. Как ничтожно мало.
Что ж, я достаточно долго держала себя в руках.
– Просто прекрасно, – медленно проговорило я, понимая, что меня захлестывает истерика. – Значит, со мной тебе уже не так интересно, не так ли? Как же переменчивы твои настроения! Не так давно ты говорил, что после встречи со мной тебе стало тяжелее наладить контакт с чужими людьми, что они для тебя – словно бездушные статуи, что вдохновляю тебя только я одна, что ты нуждаешься только во мне, и ни в ком другом. Ну, как я вижу, ты прекрасно справился с этой проблемой!
– Да что с тобой, Летти? – недоуменно спросил Брайан, на этот раз соблаговолив посмотреть на меня. – Как будто для тебя секрет, что я всегда и во всем стремился видеть произведение искусства! Да, я действительно нахожу, что в лице этой девушки запечатлено нечто необыкновенное и порой даже неземное, поэтому и попросил ее позволить мне сделать чуть больше кадров, чем планировалось, так что же здесь такого? А если тебя так разозлило то, что я не позволяю тебе смотреть на фотографии…
– Ты не позволяешь мне взглянуть на них, потому что для тебя это личное, Брайан! – взорвалась я, растеряв последние крупицы самообладания. – Не так ли, а?! Или ты считаешь, что я законченная дура, которую так легко водить за нос?! Ты скрываешь только то, что имеет для тебя особое значение, пытаясь заботливо оградить все самое сокровенное от остального мира, чтоб оно безраздельно принадлежало только тебе! Ты не просишь всех подряд позировать тебе, о нет! Только тех, с кем у тебя устанавливается личная связь, тех, на кого у тебя есть скрытые далекоидущие планы и надежды! И тогда ты входишь в раж, ты не можешь остановиться, хочешь получить еще и еще, забрать все без остатка! Именно это сейчас и происходит, разве не так?! Просто скажи мне, Брайан, мне будет легче, если я буду знать. Пожалуйста.
Последнее слово я произнесла с мольбой так тихо, что сама едва услышала его.
– Мне нечего тебе сказать, особенно, когда ты говоришь в таком тоне, – холодно ответил он. – Ты выдумываешь то, чего нет и в помине. Я всего лишь занимаюсь своей работой. А к нашей с тобой истории, как я уже говорил, это не имеет ни малейшего отношения. Я был бы очень признателен, если бы ты наконец это поняла.
Сказав это, он собрал фотографии и молча ушел в другую комнату. Я застыла, как вкопанная, глядя на пустое место, где только что был человек, которого я любила.
***
С этого момента всякий покой для меня стал невозможен. Мое былое счастье, в лучах которого я столь недавно купалась, лопнуло, словно мыльный пузырь. Мне казалось, что из райских садов Эдема я провалилась прямиков в клокотавшие раскаленной лавой глубины ада. Я достаточно долго пыталась бороться за воздушный замок созданного нами мира и упрямо не замечать, как от него отваливаются куски, превращаясь в угольно-черные развалины. Но поделать уже ничего было нельзя – отныне это было не в моей власти.
Каждая секунда моего пребывания с Брайаном кричала мне об этом. Несмотря на то, что мы оба сделали вид, что забыли нашу последнюю размолвку, в наших отношения сохранилось ощутимое напряжение. И не в последнюю очередь она объяснялась тем, что Брайан не сказал и не сделал ничего, чтоб заверить меня в ошибочности моих обвинений, брошенных ему в лицо. Вместо этого он предпочел притвориться, что ничего и не произошло. Но в его выражении лица стало сквозить едва ощутимое напряжение, когда я спрашивала, что нового в студии, словно он ожидал, что я снова наброшусь на него с криками. Он становился неестественно спокойным и никак не комментировал то, что я упорно отодвигала в сторону принесенную им пиццу или итальянскую пасту с грибами и курицей. Вместо этого он только с прохладцей расспрашивал, как идут мои дела с поиском фотографов. Как будто бы я могла сейчас об этом думать.
Ах да, и еще он совсем перестал меня фотографировать.