– Я, кажется, знаю, как отвлечь тебя от мысли о пицце…
Я улыбнулась, взяла его за руку и позволила ему увлечь себя в спальню. И все-таки какое счастье, что он у меня есть!
***
На самом деле то, как легко Брайан согласился, чтоб я снова пробовалась в модельной индустрии, стало для меня полнейшей неожиданностью. А ведь я прекрасно знала, что еще не так давно ему была невыносима сама мысль о том, чтоб я позировала кому-то другому, чтоб мои фотографии были не только делом его рук. И, чем больше я об этом думала, тем к более очевидному выводу приходила: он не был против потому, что ему попросту было все равно. А равнодушие его объяснялось тем фактом, что я больше не вдохновляла его так, как раньше. Я перестала быть для него бесценной. Я раскрыла ему каждую свою грань, каждую струну души, каждый уголок, и теперь интерес его уже практически исчерпался. Я перестала быть для него музой. Я перестала быть неоценимой. Он взял от меня все, что мог.
Я находила доказательства этому на каждом шагу – в его взгляде, жестах, тоне голоса и движениях. Я замечала, насколько реже он стал с горящим взглядом предлагать мне поехать с ним в новонайденное им место, которое идеально вписалось бы в концепцию задуманной им съемки. А, когда такое все же случалось, мне все казалось, что он заканчивает работу гораздо быстрее, чем раньше, не испытывая по этому поводу особого сожаления. Я уже не видела в нем былого энтузиазма, того запала, который зажигался в его взгляде и который зажигал меня. Он работал словно машинально. Это выводило меня из равновесия, и я впервые за все время начинала чувствовать себя неловко и скованно, когда он фотографировал меня. И, если еще совсем недавно меня пугало то, что любовь Брайана ко мне была не более чем художественной потребностью в своей музе, ошибочно принятой за что-то большее, то теперь я боялась прямо противоположного. Ведь, если все действительно обстояло так, то он остынет ко мне гораздо раньше, чем я предполагала.
Я ведь хорошо изучила Брайана. Со свойственным мне тонким пониманием человеческих душ (которое я иногда проклинала, потому что обманывать саму себя так было гораздо сложнее), я на интуитивном уровне предугадывала все движущие им порывы. Я знала – ему ведь никогда не будет достаточно просто женщины рядом. О нет, он нуждается в том, чтоб она восхищала его, вдохновляла, побуждала к новым познаниям. Она должна была постоянно разжигать его пламя, как только оно начнет затухать. В ней он должен видеть что-то особенное, чего не видит больше ни в ком другом. И вот тогда он готов превозносить ее, словно богиню, ставить ее выше всего остального, едва ли не преклоняться перед ей. Но это, конечно же, не будет длиться вечно. Спустя какое-то время ее сияющий образ в его воображении постепенно будет все более блекнуть и тускнеть, как тускнеет музейный экспонат после прикосновений тысяч рук. Вскоре, когда он полностью насытиться ей, ему понадобиться новый источник, новый глоток свежего воздуха, необработанный драгоценный камень, который он сможет обтачивать по своему желанию. Такова была его созидательная суть, и не в моих силах было изменить ее.
Конечно, Брайан очень благородный, вежливый и тактичный. Он никогда не покажет мне, что его чувства уже не те, что прежде. Он никогда намеренно не обидит меня.
Я видела картину будущего так ясно, словно это уже произошло. Возможно, он и дальше будет испытывать ко мне нежность и привязанность, служившую слабым отголоском когда-то сильного чувства. Но это будет уже погасший огонь, холодный серый пепел после прогоревшего костра. Он будет испытывать угрызения совести, будет смотреть на меня каждый день, пытаясь силой заставить себя отыскать то, что прежде так возбуждало его интерес, волновало чувство и разум. Но он уже будет не в силах это сделать и начнет ненавидеть меня за это. И терзать себя, понимая, что это не моя вина. Будет продолжать делать вид, что любит меня, и искусственно улыбаться, и машинально целовать, думая о чем-то другом. Или о ком-то другом, кто займет мое место. Его любовь, если она и была когда-то, не исчезнет до конца, но начнет отдавать фальшью, разочарованием и равнодушием… А это было гораздо хуже, чем если бы она пропала совсем, не оставив ложной надежды на возрождение из пепла.
Но я все же продолжала лелеять отчаянную надежду, что все это – лишь плод моего воображения. По этой причине однажды вечером я решила невзначай поинтересоваться у Брайана, почему он стал гораздо реже фотографировать меня. Вопрос был задан самым небрежным тоном, чтоб он не догадался, что я все понимаю. На самом же деле, все внутри меня сжималось от страха в ожидании ответа.
Он оторвал взгляд от записной книги в руках, посмотрев на меня с удивленным выражением.
– Я подумал, что тебя это уже начинает раздражать, – коротко сказал он. – Разве не ты сама жаловалась, что я слишком много времени провожу с твоими фотографиями и слишком мало – с настоящей тобой? Я решил, что действительно слишком увлекся личными интересами, и совсем перестал заботиться о том, что нравится тебе, милая.
Он улыбнулся мне и снова вернулся к записям в своем блокноте.
Какая неприкрытая ложь!
Но мне совсем не хотелось выглядеть истеричкой, которая хочет сначала одного, затем другого, но при этом все равно недовольна исходом. К тому же, никакие разговоры не в силах вновь разжечь его интерес. Так что мне не оставалось ничего другого, кроме как улыбнуться в ответ, проглотив подступившую горечь.
***
Но долго притворяться, что все хорошо, было невозможно. С каждым днем становилось хуже и хуже, и я понимала, что абсолютно все выходит из-под моего контроля. И возглавило этот список то, что мне никак не удавалось вернуться к прежним параметрам, что стало для меня полнейшей неожиданностью – раньше мне не составляло труда сбросить лишний вес. Но расслабившийся после отступления от постоянных диет организм отчаянно сопротивлялся тому, чтоб его вновь сковали чередой ограничений. Мне приходилось прикладывать титанические усилия, чтоб не съесть чего-то сладкого, соленого, жареного или жирного. В конце концов я убеждала себя, что ничего не случится, если я позволю себе маленькое миндальное пирожное или пару кусочков пиццы. А на следующий день буду есть только овощной салат и яблоки. Однако такие мысли только заставляли меня лихорадочно заталкивать в себя как можно больше еды до того, как я посажу себя на голодный паек. Я ненавидела себя за это, ругала последними словами и обвиняла в отсутствии воли, однако поделать ничего не могла. Кажется, собственное тело восстало против меня.
В итоге, я, кажется, еще больше поправилась. От этого я начинала нервничать и раздражаться еще сильнее, что заставляло меня съедать в два раза больше еды, проклиная себя за это и клятвенно обещая на следующий день пить одну только воду. И со слезами на глазах запихивала в себя очередной эклер с заварным кремом, от которого меня уже выворачивало, но остановиться было выше моих сил. Я не понимала, что со мной. Я совершенно не могла себя контролировать. Наверное, моя нервная система окончательно расшаталась из-за переживаний о Брайане и собственном шатком будущем, которое не обещало мне ничего утешительного.
С такими параметрами я уже даже не пробовала отправлять фото в модельные агентства – это представлялось абсолютно бесполезным занятием.
«Наверное, лучше будет поискать объявления фотографов, которые ищут моделей для расширения своего портфолио или оттачивания мастерства», – решила я. В конце концов, позировала же я для Брайана, и справлялась с этим довольно неплохо. Правда, платят за это не так уж много, но и соответствия таким строгим параметрам там не требуется… Но, даже если я и получу немного денег за несколько таких съемок, их будет хватать в лучшем случае только на жизнь, но уж точно не на то, чтоб поступить на факультет актерского мастерства. Хотя это сейчас не главная моя проблема. Тут я обычно спохватывалась, что думаю так, словно Брайана уже нет рядом со мной, и мои спутанные, отчаянные мысли окончательно превращались в хаос…
Вторая же причина окончательно сводила меня с ума, лишая последних остатков покоя. Это была ревность. Жестокая, изматывающая, непреходящая, как зубная боль, ревность, впивающаяся в меня железными зубьями и раздиравшая мою плоть на части. С того самого момента, как я начала выискивать малейшие признаки охлаждения ко мне Брайана, я стала все чаще присматриваться к фотографиям, над которыми он работал по вечерам, уделяя особенное внимание повторяющимся лицам. И, разумеется, я не могла не заметить, что некоторые снимки он редактировал особенно долго, тщательно и, как мне показалось, упоенно.
Однажды я опустилась на подлокотник его кресла и внимательно всмотрелась в фотографию девушки, над которой он работал. Необъяснимым образом она сразу же привлекла мой взгляд. На вид ей было не больше двадцати лет. У нее были волосы редкого золотисто-рыжего оттенка и теплые светло-карие глаза. Белоснежная кожа ее лица была покрыта россыпью мелких, как крошки кукурузного печенья, золотистых веснушек. Она не была красавицей, и уж точно намного уступала мне. В лучшем случае я бы назвала ее своеобразной. Но, что сразу же бросилось мне в глаза, так это мечтательность и одухотворенность, написанная на ее невинных, как у лесной лани, чертах. А мне было слишком хорошо известно, как падок Брайан на вот такое вот выражение расслабленной меланхолии, глубокой задумчивости и погружения в себя. Это кажется ему донельзя романтичным.
– Симпатичная девушка, – небрежно сказала я, внимательно глядя на него. – Кто она?
Мне показалось, что его плечи немного напряглись. Я прекрасно знала, что он не любит, когда наблюдают за его работой и тем более отпускают какие-то комментарии, но ничего не могла с собой поделать.
– Это Лейла, – коротко и бесстрастно сказал он, словно это имя не значило для него ровным счетом ничего, в то время как оно гвоздем вонзилось в мое сердце. – Одна из сегодняшних клиенток. Довольно фотогенична, правда?
– Ага, – сказала я.
Сама не знаю, почему, но задумчивое выражение на лице девушки вдруг показалось мне лисьим оскалом.
– Но ей бы гораздо больше пошел изумрудный цвет. Я не слишком люблю такой оттенок, но он всегда великолепно смотрится с рыжими волосами. Как думаешь, Летти?
– Определенно, – ответила я и резко встала. Девушка на фотографии откровенно насмехалась надо мной.
Погруженный в изображения Брайан даже не заметил моего неудовольствия.
***