– Нуу…Собственно, да. Как не стыдно мне это признавать, но так и есть.
– Мы редко общались, когда оба жили в Нью Йорке, – заметила я.
Это была правда. У Джорджа всегда было слишком много забот, чтоб выкроить для меня даже несколько минут. Да и, честно говоря, в наши нечастые встречи мы совсем не знали, про что говорить – в большинстве случаев он просто заваливал меня советами и старался научить уму-разуму. Излишне говорить, что мне такие разговоры доставляли мало удовольствия.
– Да, – он тяжело вздохнул. – Я знаю, Летти. У меня все время были дела, которые стояли у меня на первом месте. Важнее тебя. Важнее всей своей семьи. Даже важнее себя самого.
– Как это? – не поняла я.
– Я никогда не обращал внимания, устал ли я, болен или в плохом настроении. Только одно было важно, только одно имело первостепенное значение – выиграть дело. Я плевал на себя и становился одержим победой. Я в ужасе думал о том, что будет, если я проиграю. Вся моя жизнь была чередой этих выигрышей и предшествующей им тяжелой работы. А знаешь, я вообще не помню, чтоб я хоть раз задумывался о том, нравится ли мне это или нет. И уж тем более никогда не задавал себе вопрос, был ли мой восторг от удачного исхода настоящим, или я только тешил свое самолюбие.
– Не понимаю, Джордж. Мне казалось, что уж ты-то обожаешь свою работу, если не сказать больше – не можешь жить без нее…
– Мне и самому так казалось. В этом то и вся проблема… Знаешь, в последнее время мне все больше приходит на ум, что я люблю лишь ощущения, которые от нее испытываю. Краткие минуты триумфа, ради которых я довожу себя до полного изнеможения
– И как, стоит ли оно того? – поинтересовалась я, не в силах справиться с изумлением.
Уж кто-то, а Джордж всегда был для меня олицетворением человека с четким, прагматичным, лишенным даже тени сомнения мышлением. Он всегда твердо знал, к чему и зачем он шел, не плутая, не забивая себе голову пространными фантазиями и не сворачивая на манящие незнакомые дорожки. У него было несколько надежных опор: работа, деньги, положение, – и все свои действия он направлял на их укрепление. Для него это было всем, в чем нуждался современный человек. Он не довольствовался малым, но и не ставил перед собой нереалистичных целей. Мне всегда казалось, что я была бы гораздо счастливее, если бы была хоть немного похожа на него – или, по крайней мере, хотя бы вполне удовлетворена своей жизнью. Что ж, возможно, я ошибалась. Как, впрочем, и во многом другом.
Джордж вздохнул, снял очки, машинально протер их, обдумывая ответ.
– Стоит ли? Не знаю, Летти. Всегда казалось, что да. Ради кратких минут, во время которых ты обретаешь смысл жизни, не жалко отдавать и многих лет. А я отдавал не так уж и много, правда? Так мне всегда казалось… Ты помнишь меня до моего первого отъезда из дома, Летти? Кем я был? Закомплексованным худосочным мальчишкой в толстых очках на пол лица, над которым вечно подтрунивали. Правда, в те моменты, когда вообще давали себе труд его заметить… Я засыпал каждую ночь, мечтая о том, как однажды я твердо встану на ноги, займу достойную меня ячейку в обществе, добьюсь успеха, добьюсь уважения.
Вдруг его глаза как-то подозрительно блеснули, но он упрямо не отводил от меня взгляд. Исчезла вся наигранность, церемонность, высокомерность – передо мной сидел обиженный, запутавшийся мальчишка.
– Если бы ты знала, как я мечтал тогда, чтоб мной гордились! – сказал он с таким надрывом, что у меня сжалось сердце. – На это была направлена вся моя жизнь. Я поклялся приложить все усилия, сделать все что угодно, чтоб добиться весомого положения в обществе. И… У меня получилось. Каждый мой выигрыш поднимал меня в собственных глазах все выше и выше, оставляя далеко внизу образ неуверенного закомплексованного подростка, от которого я с отвращением старался избавиться. Все изменилось. Уже никто не смотрел на меня с насмешкой. Я стал уважаемым, статусным, довольно известным в своих кругах человеком. Со мной считались. Родители стали мной гордиться. Я сам ужасно гордился тем человеком, которого вылепил собственными руками. Я носил эту маску, облачившись в нее, как в броню. А сейчас… сейчас я задумался, не свел ли я всю свою жизнь к пустой погоне за самоутверждением, упустив все важные вещи, ради которых вообще стоит жить?
– Что же заставило тебя задуматься, Джордж? – тихо спросила я.
Он вдруг запустил руку в задний карман, вытащил смятую пачку сигарет и вытащил две штуки. Одну протянул мне. Я ошеломленно покачала головой.
– Ты что же, куришь, Джордж?
– Бывает. Когда работаю над особо сложным дело, выхожу из кабинета и выкуриваю чертову пачку за раз. Говорю же – всегда до чертиков боялся проиграть. И каждый раз думаю – какая же дрянь… Не возражаешь?
– Нет. Только открой форточку.
Джордж приоткрыл окно, чиркнул зажигалкой и медленно затянулся, явно оттягивая время перед следующей своей фразой. Выдохнув едкий дым, он отвернулся от окна и посмотрел прямо мне в глаза.
– Я проиграл дело, Летиция. Впервые с самого начала своей карьеры.
Мне показалось, что подо мной содрогнулась земля, настолько поразилась я тому, что услышала. Невозможно было даже представить, какой непоправимый удар это нанесло моему брату.
– Дело то было плевое, на самом деле, – между тем продолжил он, и взгляд его затуманился, словно он говорил с самим собой. – Ничего сверхъестественного. До сих пор не понимаю, как так вышло, что меня обошли. Я был уверен, что победа у меня в кармане. Даже не напрягался. Но вся соль даже не в этом чертовом проигрыше, хоть он и больно ударил по моему самолюбию. Знала бы ты, как больно!.. Но я впервые за долгое время снова почувствовал себя тем мальчиком, который боялся смеха за спиной. Столько лет прошло, а я опять испытал это, представляешь? И тогда я впервые понял, в какой зависимости оказался у собственноручно построенной жизни. Я был уверен, что подчинил себе свою судьбу, самодовольно взяв в руки рычаги управления. А оказалось, что это она все время удерживает меня… И не преминула насмешливо указать мне на это несчастным проигрышем, который одним махом отшвырнул меня в самое начало! И я понял, что, если рухнет моя карьера – у меня не останется ничего, понимаешь, ничего!
Он еще раз глубоко затянулся, рассеянно покрутив сигарету между пальцами.
– А ведь, если задуматься, все это дерьмо, Летиция. Деньги, должность, положение… Они все решают, но ничего не определяют. Все мы, от уважаемых бизнесменов до закомплексованных подростков, носим глубоко внутри себя страх быть осмеянными, осужденными, презираемыми. Поэтому мы лихорадочно стремимся поскорее выбить себе место в социальной иерархии, выдохнув и оказавшись в мнимой безопасности. Мы окружаем себя иллюзорными признаками мнимого благополучия: дорогой машиной, брендовой одеждой, стабильной работой, – и цепляемся за них отчаянной хваткой. Становимся ли мы от этого счастливее? Кто знает, ведь разве у нас есть время задуматься? Нам нужно работать дальше, еще лучше и еще усерднее, чтоб удержать все, что было достигнуто ранее. Так мы и гонимся за созданными общим воображением идеалами, чтоб прочно утвердиться в жизни, законы которой написаны не нами…
– Боже мой, да ты философствуешь, Джорджи! – пораженно сказала я.
– Нужно ведь вносить какое-то разнообразие, – усмехнулся он. – К тому же, ты единственный человек в мире, которому я могу это сказать. Больше никто от меня ничего подобного не услышит, так что ты ничего не докажешь, даже если захочешь. Но мне нужно было выговориться. А я знал, что ты поймешь меня так, как никто.
– Поэтому ты здесь?
– Да. Наверно, меня обуревало то же чувство, которое заставило тебя уехать из Нью Йорка.
– Вряд ли то же самое, Джорджи. Не у одного тебя скелеты в шкафу.