Через несколько месяцев работы здесь я, заразившись общим настроением, погрузилась в ленивую апатию. Время от времени я встряхивалась, словно очнувшись от глубокого оцепенения, и недоуменно оглядывалась вокруг, не понимая, что я здесь делаю. В такие моменты, где-то глубоко-глубоко, на задворках сознания, во мне трепыхались мысли, что нужно бросить это место, уйти, найти какой-то другой путь. Ведь все это не для меня, все это неправильно, так не должно было быть. Однако их быстро заглушали другие, столь же вялые вопросы: «А зачем? Что от этого измениться? Куда я пойду? Что я буду делать, когда уйду?».
Я чувствовала, что утратила жизненный ориентир, и сейчас медленно, послушно плыву по течению, изредка барахтаясь, но все же неуклонно приближаясь к обрыву, где воды обрушиваются бушующим потоком с крутого утеса. Ледяные черные волны увлекают меня на дно, где нет ни света, ни радости, ни надежды. Сосущая пустота распространяется по всему моему телу, охватывает все мое существо, умертвляет каждый живой участок, до которого может дотянуться. Реальная жизнь оказалась для меня гораздо более тяжелым испытанием, чем я ожидала. Я так и не смогла приспособиться к этому миру и найти свое место в нем.
***
Я в очередной раз усилием воли заставила себя встряхнуться и вернуться к действительности. Ситуация не стала более воодушевляющей. Кипы бумаг лежали на том же месте. Курсор мигал на экране ноутбука, который язвительно и укоризненно смотрел на меня пустой страницей. Я все еще не написала ни строчки.
Как же мне это надоело! Я открыла файл с набросками исходного материала о повседневных, не вызывающих никакого интереса событиях из жизни Нью Йорка. Удивительно, неужели кто-то действительно читает о том, что на Пятой авеню открыли еще одну точку Булгари или что где-то в глухом райончике Бруклина ограбили булочную. Мои глаза бегло пробегали по строчкам, однако смысл их так не доходил до моего сознания. В голове словно разлили вязкий кисель, в котором погрязала любая мысль.
Неожиданно в дверь постучали. Я удивленно подняла голову. За целый день меня редко кто удостаивал своим посещением.
– Да-да, входите, – мой голос прозвучал хрипловато из-за долгого молчания.
Дверь открылась и, слегка пригнувшись, в комнату вошел рослый парень лет двадцати пяти. Как раз тот возраст, когда на мужчину уже робко ложится отпечаток некой серьезности, однако бесшабашность юности все еще находится в своих правах. Впрочем, в этом случае серьезность подвергалась очень большому сомнению. Я мысленно застонала.
Ко мне, улыбаясь во весь рот, приближался Кевин. Это был наш новый стажер, которого наняли пару недель назад. Какие функции он исполнял, я так до сих пор и не поняла. В большинстве случаев он занимался тем, что неспешно сновал туда-сюда со стопочкой бумаг в руке. Он еще не проникся строгой деловитостью всех сотрудников редакции, и его задорно-приветливая улыбка смотрелась здесь неестественно, как в лечебнице для тяжело больных.
– Здорово, Летти, – напыщенно растягивая слова, жизнерадостно сказал он.
Меня передернуло. Почему-то в последнее время любое проявление довольства жизнью задевало и даже почти оскорбляло меня.
– Привет, Кевин, – ровным голосом поздоровалась я.
Он начал так внимательно оглядывать обстановку моего кабинета, словно его пригласили на ревизию.
– Да уж, не самая веселая у тебя здесь атмосфера, ничего не скажешь, – жалостливо озвучил он свой вердикт.
– А у тебя что, лучше? – хмуро буркнула я. Его самодовольный вид не вызывал во мне абсолютно никакого желания поддерживать диалог
– А, да у меня вообще нет кабинета, – ничуть не смутившись, ответил Кевин. – Меня так, посылают из отдела в отдел с поручениями, так что я вроде как на побегушках. И, если хочешь знать мое мнение, то я очень этому рад, а не то я с ума бы сошел в этой кладовой.
Я, вообще-то, не хотела, но его это, судя по всему, не очень волновало. Он продолжал задорно улыбаться, словно ничего не могло его огорчить. Мое чувство неприязни поднялось еще на пару градусов. Не то чтобы к нему лично. К его веселой беззаботности. Мне тоже хотелось бы снова научиться веселиться.
Я терпеливо ждала, пока Кевин соблаговолит сказать, зачем он сюда пришел.
– Ах, ну да, – спохватился он. – Меня же, собственно, для чего отправили…
Ну Слава Богу.
– Вот, – он кинул передо мной несколько бумаг с напечатанным текстом. Я бегло пробежала его взглядом. – Это сырой доклад с места событий. На Мэдисон сквер произошла какая-то заварушка. Пьяные разборки в каком-то разваливающемся джаз клубе, в котором тусуется одно отрепье. Пришлось вызвать копов. Ничего интересного, но вполне можно слепить кричащий заголовок. Нужно написать сегодня к вечеру.
Кажется, я была в этом клубе несколько раз во время первого курса, но после фразы Кевина об отрепье не посчитала нужным об этом упомянуть.
– Прекрасно, – с каменным лицом я механическим движением добавила бумаги к груде остальных, с описанием происшествий той же степени интересности.
– Эх, зря ты здесь прозябаешь, Летти, – беззаботно сказал Кевин, тем временем оценивающе поглядывая на меня. – Безрадостное местечко. Не для таких, как ты.
– А что, по-твоему, для таких, как я? – раздраженно спросила я, отчаявшись спровадить его.
– Хм. Даже не знаю. Но, если хочешь знать мое мнение, то с твоими данными тебе бы работать бы моделью. Это ведь настоящее преступление скрывать тебя в этих стенах, как в консервной банке. Например, моя двоюродная сестра еще в восемнадцать заключила контракт с Белла Эдженси. И с тех пор постоянно летает по всей Европе на всякие там показы. Сейчас вот опять махнула в Милан. А ты, между нами говоря, гораздо привлекательнее, – и он заговорщически подмигнул мне. – Кстати, чем ты занимаешься сегодня вечером?
– Эээ…– я лихорадочно думала, как бы получше отделаться. – Придется, наверное, взять работу на дом. Я и предыдущие то статьи еще не успела написать, а в довесок еще и это. Совсем ничего не успеваю.
– Ну, что ж, желаю удачи. Как освободишься, ты знаешь, где меня найти.
–Ага…
Он, ничуть не расстроившись, еще раз подмигнул мне и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Его размашистые шаги быстро отдалялись по коридору.