– Нет времени объяснять, – он выхватил рацию из рук Мастерсона, не взирая ни на какие протесты американца.
Он сделал то, что не получилось у старика. Смирнов настроил рацию за несколько секунд, чем безусловно понизил самооценку американца. Послышалось слабое шипение и крики, прерываемые статическими помехами.
– Говорит подполковник Смирнов, – четко выговаривая каждое слово, сказал он. – Доложите ситуацию.
Снова шипение и нечленораздельные крики, говор и стрельба.
– Говорит подполковник Смирнов, – повторил он. – Доложите ситуацию.
– Т… подпо… гов… ит… из зала… ний… серж… ов…
Смирнов поднес рацию ближе к уху, стараясь расслышать все, что ему пытаются донести. Сейчас все внимание к себе приковывала только рация.
– Д… рь… ры… а…
– Повторите, сержант, – выкрикнул Смирнов, не замечая, что его обступили со всех сторон.
– Д… рь… о… та…
– Я ничего не понимаю, – протянул Кастор.
Отсальные почти со злобой шикнули на него и снова приковали свое внимание к портативной рации.
– Повторите, сержант. Вас плохо слышно и трудно разобрать.
– Дверь… от… а… – закричали в рации. – …рь… рыта… две… отк… а…
– Дверь открыта, – одними губами прошептал Инитаро.
Комната потонула в монотонном шипении белого шума.
55.
Корвин, казалось, превратился в статую. Жалкую статую, распластавшуюся на земле. Завеса потихоньку рассеивалась – четкость и контрастность возвращались на свои места. Если в самом начале он не мог разглядеть, что находится в двух метрах от него, а в метре видел только очертания, то сейчас он прекрасно видел мертвого солдата, сделавшего последний вдох в его ногах. У него был выжжен живот, будто ему сразу же прижгли страшную рваную рану, от которой не спас даже бронежилет.
Но Корвина пугал не труп. Сквозь дымку кровавой завесы к нему что-то приближалось. Он видел лишь контур, но это точно был не солдат, и точно не человек. Сложно было определить рост существа – все-таки Корвин лежал на полу, но у него было две ноги, две руки, одна непомерно большая голова и тело в виде гигантского знака вопроса. Оно издавало какие-то странные звуки похожие то ли на зов кита, то ли на общение дельфинов, то ли на все сразу. На голове, если это была голова, светились три ярко-оранжевые точки. Корвин сначала подумал, что это какой-то прибор ночного видения или оружия. Но потом заметил, как они поочередно закрылись, словно шторками. Это были глаза. Его глаза.
– Алекс, – твердая рука Хартли схватила его за плечо и потянула на себя.
Корвин, как будто опомнившись, начал отползать назад. Хартли пытался поднять его на ноги, но те, как будто забитые ватой и паралоном, упорно не хотели слушаться.
– Алекс, давай же, – кричал ему на ухо Хартли, и тут он поднял глаза. – Боже, а это что такое?
Существо сделало несколько шагов вперед и подняло одну из своих рук. Корвин не видел, что оно держало в руке, но догадывался, что это вряд ли цветы или примирительный жест к рукопожатию. Он приготовился к смерти. Хартли так и замер, полуприсев около своего друга, придерживая его за раненую руку. Существо моргнуло каждым глазом по отдельности, издало очередной дельфиний звук и… неожиданно рухнуло в ноги Корвину, забрызгав его очередной порцией кровавого желе.
Корвин и Хартли переглянулись.
– Кажись, пронесло, – прошептал шотландец.
56.
– Нужно активизировать протокол «Клетка», – Смирнов летел по коридору в зал управления станцией.
Геджани, Мастерсон, Инитаро и Кастор пытались успеть за ним. Давалось это довольно сложно: несмотря на свои медвежьи габариты, Смирнов двигался с кошачьим проворством и скоростью.
– Что… за п… протокол «Клетка»? – задыхаясь, спросил Кастор – он уже давно сбил дыхание и теперь старался не свалиться в обморок на полпути, чтобы не отстать от остальных.
– Не слишком-то резкий ход? – ответил Геджани, проигнорировав вопрос профессора.