— Нет, — возразил тот. — Ничего не надо. Что идти, что сидеть на месте — все равно один конец.
— Если ты так считаешь, философ, тогда кончай сразу, — строго сказал Минер.
— Зачем же? Это сделают другие. Между прочим, они и на тебя рассчитывают.
— Никто на меня не рассчитывает, — спокойно произнес Минер.
Мы поднялись и вяло зашагали. Теперь уже не столько голодные, сколько усталые — больше, чем когда бы то ни было. Мы еле тянулись друг за другом. Я — впереди, за мной — Минер и девушки. За ними — Йован и Судейский. И последним — старик. Каждый шаг давался с трудом…
XXII
Мало-помалу я узнавал о судьбе госпиталя. Вот что мне рассказал старик.
Тринадцатого начался бой. Раненые находились на том берегу реки. Переправить их предполагалось, когда будет пробита брешь в тройном кольце, созданном немцами.
Старик был с ранеными. Его так и называли Стариком, хотя все в госпитале знали его настоящее имя.
— Оx! — воскликнула медсестра. — Они ушли без нас.
— А товарищи из штаба? — спросил старик.
— В пятистах метрах от лагеря никого нет.
За рекой, к северу от них, слышался сильный минометный огонь. Потом начали стрелять сзади, с горы, откуда госпиталь перебрался ночью. Было ясно, что это наступают солдаты Лера. Они уже много дней шли по пятам за госпиталем.
У медицинской сестры было скуластое, испещренное оспой лицо, карие глаза, детские губы и очень тонкая талия.
— Ты здорова? — подошел к ней старик..
— Да, — ответила девушка.
— Щеки у тебя горят.
— Воды, сестричка! — попросил раненый. Он лежал на носилках в кустах. Здесь было четверо раненых: все на носилках, за исключением смуглого паренька. Он сидя вслушивался в звуки боя.
— Я вам говорю, что наши пробьются. Наверняка.
— Поздно, — возразил другой.
— Почему?
— Потому что уже девять часов. Кому удастся выйти днем?
Третий хрипло выругался и застонал. У него осталась только одна нога, вторую отрезали до колена. На глазах его была повязка.
— Тебе плохо? — подошла к нему Рябая.
— Воды!
Приподняв раненому голову, она поднесла фляжку к его губам. Он пил, останавливаясь, чтобы передохнуть. Над головой засвистели осколки снарядов.
— Товарищи, — произнес партизан без ноги, с забинтованными глазами, — где мой пистолет? — Он пошарил вокруг руками, потом прерывисто продолжал: — Мне теперь ничего не страшно. Я уже наполовину мертвец. Запомните мое имя, если уцелеете.
— Милан, зачем ты так говоришь? — сказал сидящий. — Давайте о чем-нибудь другом.
Нет, — возразил тот, глубоко вздохнув и придвигая пистолет. — Сейчас нужно говорить только об этом.
— Слышите стрельбу? Движется к вершине? — взволнованно произнес сидящий раненый.