Скажи ее имя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не говоря больше ни слова, Аура достала одеяло из чемодана и унесла его в кладовку. Она вернулась в спальню и продолжила паковать вещи с каменным лицом. Эти несколько минут она ненавидела меня. Я был ее злейшим врагом. Мне пришлось кусать себе щеки, чтобы удержаться от смеха.

После смерти Ауры Валентина рассказала мне, что одеяло на самом деле стоило не сто пятьдесят, а шестьсот долларов. Аура побоялась мне об этом сказать.

Я знал, что дело не только в деньгах. Она не хотела, чтобы я думал, будто она из тех женщин, которые могут выбросить столько денег на одеяло — даже если я знал, что она такая. Точно так же она расстраивалась каждый раз, когда я замечал, как она просматривает сплетни о знаменитостях и сайты о моде на ноутбуке, пока мы читали или работали в постели перед сном. Она сидела, пристроив компьютер на коленях, отвернув от меня экран и печатая прерывистыми очередями, перескакивая из одного окна в другое. Меня не волновало, что она любит сайты о знаменитостях и моде. Тем не менее ее страшно смущало, когда она замечала мимолетное отражение самой себя в моих глазах, ведь я, очевидно, был совершенно не против, чтобы у моей умной-преумной суперначитанной молодой жены, выпускницы университета, были такие же увлечения, как у заурядной домохозяйки, не читавшей в своей жизни ничего серьезнее журнала «Пипл». Все это могло мне нравиться, казаться забавным и сексуальным, а она могла служить объектом для этого грязного вуайеризма — какой ужас! В конце трудного дня она любила блуждать по страницам таких сайтов, и что? Это не имело никакого значения. Достаточно было того, что я все замечал: уже одно это опровергало или бросало тень на ее истинную сущность. Почему бы мне не уткнуться носом в свою книгу или в свой ноутбук? Я оправдывался тем, что околдован практически всем, что она делает, и никак не могу оторвать от нее взгляда. На самом деле я просто ждал, чтобы она отложила компьютер и оказалась в моих руках под одеялом. И она это знала.

Была середина жаркого и душного сентября, когда я в одиночестве вернулся из Мехико в Бруклин впервые после смерти Ауры. На излете 2007-го казалось, что лето отказывается уходить, нависая над городом, как наказание. Кондиционер был включен днем и ночью. Но, едва жара спала, я пошел в кладовку и, выполняя данное Ауре обещание, вынул одеяло из его полиэтиленового чехла и расстелил на кровати. Оно было сделано из тонких горизонтальных разноцветных полосок, простроченных поперек параллельными рядами — казалось, оно вобрало в себя все оттенки ярких цветов, с легким преобладанием красного. Создавалось впечатление, что оно колеблется перед вашим взглядом. Поразительно, но одеяло придало женственности комнате, ставшей спальней вдовца. Чучела животных и игрушечные роботы; миниатюрные алые туфельки, свисающие с абажура; сохранившееся с давно прошедшего Дня святого Валентина большое шоколадное сердце, все еще в целлофановой упаковке с ленточкой. Плюшевое кресло для двоих с грудой больших цветных подушек рядом с телевизором. Свадебное платье на зеркале. Резной, раскрашенный крылатый ангел из Такско, свисающий с прикроватного светильника, с красногубым бледным лицом распутного подростка-херувима, медленно и методично вращающийся на конце нейлонового шнурка, смотрящий своими деревянными глазами на меня, одиноко лежащего на кровати, как когда-то таращился на нас с Аурой, неспешно отворачиваясь к стене.

Часто утром, только проснувшись, Аура поворачивалась ко мне и говорила: ox, mi amor, до чего же ты уродлив! Зачем я только вышла за тебя? — сладким, шаловливым голосом.

Я уродлив? — грустно спрашивал я. Это была одна из наших любимых сцен.

Да, mi amor, говорила она, ты уродлив, бедняжка. Она целовала меня, и мы смеялись. Смех рождался глубоко в моем животе и с рокотом поднимался вверх, рисуя на лице головокружительную улыбку, запечатленную на всех моих фотографиях тех лет. Глупая ухмылка не покинула меня, даже когда я произносил брачные клятвы. А вот лицо Ауры напротив было подобающе торжественным, хоть и немного ошеломленным, поэтому наши свадебные фотографии вызывают нечто вроде стыда и неловкости.

Аура отнесла одеяло в кладовку и вернулась в спальню, чтобы закончить собирать вещи перед своей смертью, за три недели и один день до нее.

3

В тот первый день, вернувшись в нашу квартиру вместе с Валентиной и Адель Рамирез, я будто ступил в абсолютный, вневременной вакуум. Когда были втащены чемоданы, повешено свадебное платье и создан алтарь, я спросил: интересно, где Аура хранила обручальное кольцо? (Или я сказал «где она хранит обручальное кольцо»?) Она не брала его с собой в Мексику из страха, что его могут украсть. Да и вообще носила его довольно редко. Считала слишком претенциозным, чтобы надевать на занятия, опасалась прослыть богатенькой буржуазной девицей из высших слоев мексиканского общества, лицемерно играющей в суровую жизнь аспирантки-филолога, которая в один прекрасный день вернется домой с ученой степенью из университета Лиги плюща в качестве очередной дорогой безделушки. Аура считала, или действительно с горечью обнаружила, что частенько производила на окружающих, особенно американских преподавателей, столь превратное впечатление.

Я беспокоился: вдруг Аура потеряла обручальное кольцо и боится мне об этом сказать. Она постоянно теряла вещи, впрочем, как и я, поэтому я пообещал себе, что, даже если она его потеряла, не буду переживать по этому поводу. Почему я должен переживать? Когда же я окончательно уверился, что она потеряла кольцо, поскольку не видел его у нее на руке уже очень давно, то решил вообще больше о нем не упоминать, чтобы это исчезновение прошло незамеченным, будто никакого кольца никогда и не было. Это было глупо, более того, возможно, совершенно неправильно — потратить так много денег на столь лакомый бриллиант, который, вполне вероятно, был добыт в шахтах Африки неэтичным или даже преступным способом, но именно он заворожил меня, лежа рядом с товарищами на лотке ювелира, будто размахивая в воздухе маленькими переливающимися ручками, привлекая внимание к своему счастливому сиянию. Бриллиантовое обручальное кольцо вовсе не единственная на земле долговечная традиция или атрибут с удобно незамечаемой возможной привязкой к преступному закулисью. Уж если переломное, судьбоносное предложение сделано и принято, разве не удачно и весело потрачены деньги? Когда я надел его ей на палец и она дала согласие, и мы поцеловались — дело было в Пуэрто-Эскондидо, — наверное, следовало сразу же выкинуть кольцо в океан, очистив этот великий миг и нашу память от вечного страха потерять такое сокровище. Или она могла бы взять его в Мехико, чтобы похвастаться перед матерью, дядей Леопольдо, друзьями, а потом мы бы выбросили его где-нибудь на шоссе, и какой-нибудь мальчонка нашел бы его и изменил свою жизнь к лучшему или наоборот. В таком случае я бы ни секунды не беспокоился, что она могла потерять кольцо и скрывать это от меня.

Когда мы выбирались на ужин в ее любимый ресторан в день ее рождения, или на годовщину свадьбы, или в День святого Валентина, или по любому другому поводу, заслуживающему выхода в свет, оно сверкало на ее пальце. Этот бриллиант появлялся и исчезал, как блуждающая звезда в ночном небе, видимая с земли только два или три раза в году.

Но из-за одного случая, произошедшего на книжной ярмарке в Остине, в Техасе, когда она чуть было не потеряла его, я знал, насколько ей дорого это кольцо. Аура училась в Техасском университете во время двухлетней студенческой забастовки в НАУМ — Национальном автономном университете Мексики, где она изучала англоязычную литературу. Хуанита, работавшая в деканате университета, не собиралась позволять дочери просто сидеть дома или болтаться по пустынному, практически заброшенному, апокалиптическому городку, в который превратился кампус в годы забастовки, валяясь с приятелями на траве, покуривая косяки в «аэропорту» — так студенты называли тенистую парковую лужайку, где собирались раскуриваться, — или ошиваясь с похожими на рок-звезд забастовщиками в изрисованных граффити забаррикадированных корпусах. Умирая с тоски вне университетских стен, Аура решительно восстала против забастовки и ее организаторов. Хуанита и два профессора, учивших Ауру и по совместительству бывших ее крестными, поднажали на своих давних мексиканских коллег, которые нынче преподавали в Техасском университете, чтобы Ауру приняли туда как иностранную стипендиатку.

В Остине Аура сначала жила в общежитии, а потом снимала квартиру с тремя другими иностранными студентками, двумя девушками из Панамы и Ириной, приехавшей из Румынии через Израиль, длинноногой угловатой красавицей, местной чемпионкой по кикбоксингу, а также барабанщицей рок-группы и студенткой отделения поэзии. Умные молодые женщины с сильным акцентом, научившиеся стоять за себя и друг за друга. Им было плевать, что с первого же дня америкоски из университета и женских клубов навсегда исключили их из своей жизни. Куда сложнее было справиться с хищно настроенными белыми парнями, уверенными, что все смуглолицые девушки сродни тем, что за за гроши торгуют собой за границей, потому и отношение к ним должно быть соответствующее, нечто вроде рыцарства наоборот. Но это мое видение, не Ауры: мою манеру выражаться она находила постыдной, в ее лексиконе даже не было таких слов, как «белые парни». Она могла сказать «гринго» или los blancos, однако в своем негодовании никогда не опускалась до презрения. В одной из записных книжек Ауры времен Остина я обнаружил такое стихотворение:

Все же это были безумные дни. Не найдется, наверное, ни одной фотографии той поры, где Аура и ее подруги были бы без пива или не выглядели совершенно обкуренными или не спавшими всю ночь, с растрепанными волосами, чумазые, но очень соблазнительные. Параллельно с этим Аура напряженно училась, писала научную статью на английском о Раймонде Карвере, которую профессор зачитал всей группе, и упорно работала над дипломом по Уистену Хью Одену — она должна была получить степень бакалавра в Национальном университете по окончании студенческой забастовки. И несмотря на ее с виду абсолютно сумасшедшую жизнь, у нее за все то время был всего один бойфренд, еврей из Хьюстона, музыкант из остинской кантри-рок-хиппи-тусовки. Одна из панамок, зеленоглазая Белинда, на три или четыре года младше остальных трех, рассказала мне, как Аура помогала ей избежать неприятностей в Остине, выручала в самых ужасных ситуациях. Она сказала, что Аура была для нее как суррогатная мать. Но у самой Ауры в Техасе тоже была суррогатная мать — Ирина. Хотя на самом деле Ирина была для нее скорее антиматерью. Она пыталась заразить и даже одурманить Ауру мыслью о том, что та должна восстать против ожиданий Хуаниты и бросить академическую карьеру. Аура не поддалась и всю оставшуюся жизнь, казалось, исправно следовала заветам матери. Но кое-что от смелости и образа мыслей Ирины все же передалось Ауре, по крайней мере в виде идеала. В Нью-Йорке Аура несколько месяцев занималась кикбоксингом в зале неподалеку от Пенсильванского вокзала, красные боксерские перчатки свисали с ее рюкзака, когда она ехала на метро от Коламбии до Бруклина. Позднее Ирина будет одной из трех подружек невесты на нашей свадьбе, вместе с Валентиной и Фабиолой, которая поедет с нами на побережье в то последнее лето. Книжная ярмарка в Остине, где у меня состоялось привычное, мало кому интересное публичное чтение, стала для Ауры и Ирины уикендом воссоединения: они могли, как в старые добрые времена, часами говорить о своем, о девичьем, обсуждая все на свете, в том числе нашу неожиданную помолвку.

Когда выходные подошли к концу, Ирина заехала за нами в отель, чтобы отвезти в аэропорт, и мы уже почти добрались до него, как Аура обнаружила, что кольца нет. Она была уверена, что оставила его в гостинице. Нам пришлось вернуться. Внизу нам выдали новый ключ. По всему было ясно, что после нашего отъезда в комнату никто не заходил. На полу у неубранной кровати все еще стоял поднос с грязными тарелками от завтрака. Мы искали везде. Мечась по комнате, Аура напоминала нелепого мима на барбитуратах — она никак не могла найти кольцо, и репертуар ее неловких жестов постепенно иссякал. Я сказал, что нам лучше отправиться в аэропорт, чтобы не опоздать в довершение на самолет. Ничего страшного, mi amor, сказал я, купим другое. Но я не мог позволить себе второго такого кольца и молча злился на Ауру за то, что она потащила его с собой и все так закончилось. Я убеждал самого себя, что она не просила и не требовала дорогого обручального кольца и мое желание влезть из-за него в еще большие долги — исключительно моя проблема.

Кольцо пропало: это было видно по беспомощному, потрясенному лицу Ауры. Она сидела на полу со скрещенными ногами, сильно наклоняясь вперед, спрятав лицо в ладонях, и всхлипывала. И хотя многое легко могло заставить Ауру заплакать, это были опустошающие всхлипы, вырывающиеся в минуты скорби, или ужаса, или боли, или крайнего унижения, или в результате всех этих чувств. Минуты шли, но, вместо того чтобы утихнуть, плач только усиливался, переходя в истерику, и горе становилось таким безутешным, что я уже начинал беспокоиться за нее и ее рассудок. Как могут столь сильные чувства и такое количество слез уместиться в столь маленьком теле, думалось мне, когда я, пораженный, беспомощно смотрел на нее, или склонялся, чтобы обнять, — я, который почти никогда не плакал, кому слегка увлажнившиеся во время просмотра фильма глаза казались верхом проявления чувств, достойным поэта-романтика, так что я пытался обратить на это внимание Ауры, когда подобно кошке, демонстрирующей охотничьи навыки и приносящей убитую мышь к ногам хозяина, усиленно моргал, хватал ее за руки и подносил ее пальчики к едва заметным мокрым следам под моими ресницами: смотри же, mi amor, я плачу! На похоронах отца я рыдал, минут пять. Мог ли я предположить, что способен извергать потоки слез, что когда-нибудь узнаю, что значит быть захваченным рыданиями, когда горе высасывает тебя, будто из косточки мозг. Аура сидела на полу рядом с подносом с грязными тарелками и оплакивала потерю обручального кольца. Ирина стояла перед ней на коленях, держала руку Ауры в своих ладонях и прижимала к губам, я согнулся над ней позади, мы оба называли ее «дорогой», оба говорили что-то вроде «о дорогая Аура, девочка моя, все в порядке, это не конец света, это просто кольцо, забудь о нем, пойдем уже, поедем в аэропорт». Затем Аура протянула руку к подносу, отодвинула одну из посудин — и вот оно, сверкает, все это время оно пряталось под ободком измазанной желтком тарелки. Крики удивления и радости!

В тот день в Бруклине я понял, что, возможно, никогда больше не увижу кольцо. Это была крошечная вещица, и одному богу известно, куда Аура могла его спрятать, если вообще не потеряла. Если я найду кольцо, то нужно будет его продать, подумал я. У меня много долгов.

Готов поспорить, я никогда его не найду, сказал я Валентине и Адель.

Подожди, дай мне подумать, сказала Валентина. Я умею искать такие вещи. В любом случае, все женщины, пряча драгоценности, следуют похожей логике.

Она встала посреди спальни: одна рука — поперек груди, подпирает локоть другой, на кулаке — подбородок, солнечные очки висят на одной дужке, зажатой между пальцев, голова вертится как на шарнире. Хм-м-м, промычала она. Где, где-где-где-где… Валентина направилась прямо к комоду Ауры, открыла нижний ящик, разгребла сложенные там свитера и кофты, чтобы добраться до задней стенки, и, словно сама ее туда спрятала, извлекла узорчатую мексиканскую шкатулку из лакированного дерева и открыла ее. Внутри шкатулки лежала темная бархатная коробочка, крышку которой она отщелкнула, и вот он — знакомый счастливый блеск.

Думаю, в конце концов я бы тоже его нашел.

Спустя примерно неделю после смерти Ауры я купил крепкую серебряную цепочку в одном из ювелирных магазинчиков в Сокало, прямо у прилавка нанизал на нее наши свадебные кольца и повесил себе на шею. (В те первые недели я взялся за исполнение своих траурных обязанностей с болезненным рвением, будто собирался обустроить новый дом для своей новой возлюбленной: печатал цифровые фотографии, искал скорбные книги на английском и испанском в интернете и книжных лавках, скупал темную одежду, пригласил портного для пошива траурного костюма, экспериментировал с религиями, торчал в церквях, читал Кадиш, медитировал в Буддийском центре в Колония Наполес).

С помощью нескольких приспособлений, в том числе крошечной пилки, ювелир сделал так, чтобы застежку цепочки нельзя было расстегнуть вручную. Это были простые платиновые кольца с нашими именами и датой свадьбы, выбитыми на внутренней стороне: Пако и Аура, 20/08/2005. После того как Валентина нашла бриллиантовое кольцо Ауры, я решил присоединить его к двум другим. Я снял серебряную цепочку через голову — это был первый случай, когда я снимал ее. Сидя за кухонным столом, я просунул гвоздь в узкую щель замка, поковырял там в надежде на удачу и в конце концов ударил по гвоздю молотком. Замок открылся. Я повесил бриллиантовое кольцо на цепочку, закрыл защелку и тянул цепочку руками в разные стороны, пока не убедился, что замок не подведет.

Я проносил бриллиантовое кольцо на шее несколько дней. Почему-то я думал, что от этого мне должно стать легче, или что моя траурная цепь станет более внушительной, или что кольцо придаст ей новую магическую силу. Однако легче мне не стало, каждое утро я просыпался с той же горечью, с тем же чувством оцепенения при мысли о произошедшем, только к этому теперь добавилась еще и тревога, которую всегда будило во мне это кольцо. А вдруг в один прекрасный день меня ограбят и украдут цепочку, и я потеряю и бриллиантовое кольцо, и оба свадебных? Я волновался не из-за стоимости кольца, хотя при желании мог купить на него «субару». Я решил, что тогда у меня не осталось бы ничего. Не осталось ничего? Это же просто кольца! Но я снял бриллиантовое с цепочки и вернул туда, где его хранила Аура.

У меня остался шампунь, который Аура тогда принесла с собой на пляж. Лечебный шампунь с чайным деревом и мятой в сумочке из «Санборнс». Если мне предстояло сделать что-то, казавшееся особенно затруднительным, я брал с собой в душ эту голубую бутылочку и использовал каплю шампуня Ауры. Я страшился того дня, когда бутылочка опустеет, будто вместе с остатками шампуня исчезнет и защитная сила любви Ауры, так что, пока в душе нагревалась вода, или пока я пил утренний кофе, я неизменно горячо спорил с самим собой: стоит грядущее дело капли шампуня или нет? В ванной еще оставались две баночки ее скраба для лица.

Когда я впервые открыл розоватую, большую из двух баночку, то обнаружил на скользкой, кокосового оттенка поверхности скраба углубление, оставленное пальцами Ауры. Я завинтил крышку и поставил баночку на верхнюю полку ванного шкафа — иногда, очень редко, и только при выключенном душе, я открывал скраб, чтобы снова посмотреть на отпечатки ее пальцев. Порой я намазывал немного зернистой лимонной пасты из меньшей баночки себе на кожу и вспоминал тот мыльно-цитрусовый запах щек, к которым по утрам прикасались мои губы.

Теперь я знаю, что сказал бы психоаналитик: я судорожно пытаюсь найти внешнюю замену внутреннему Потерянному Объекту, часть меня была потеряна вместе с объектом реальным. С помощью всего этого вуду с шампунем и скрабом я пытаюсь снова почувствовать себя любимым и снова любить ее, вместе со всем тем, что угасло с ее смертью и не может больше быть частью меня. Такова жизнь в Тени Потерянного Объекта. Но я бы не сказал, что лучше было оставить шампунь в Мексике. В итоге, когда шампунь закончится, моя жизнь станет еще более унылой, вот и все. Собственно, почему бы ей не становиться более унылой с каждым днем, что отдаляет меня от Ауры?

И вот случилось событие, достойное капли ее шампуня: первый раз за девять месяцев после смерти Ауры я нашел в себе силы проделать на метро весь путь до Коламбии. Я в одиночку пообедал в «Олли». Прогулялся за CD и DVD в «Ким». Стоял на углу, где мы обычно прощались, прежде чем она шла вниз по кварталу в сторону факультета в «Каса Испаника». «Каса Паника», как говорили они с Валентиной. Аура редко позволяла поцеловать себя на этом углу. С одной стороны, ее смущала наша разница в возрасте, с другой — она не хотела давать преподавателям или другим студентам пищу для пересудов.

Я зашел в Библиотеку Батлера, где сел выпить кофе за свободным столиком у коричневой информационной доски в переполненном кафе. Я часто дожидался здесь Ауру, если удавалось найти местечко или хотя бы стул. Теперь я смотрел, как приходят и уходят студенты, как они сидят, разговаривают, зубрят, как ведут себя, и думал о том, что, пока был с Аурой, через нее у меня была связь с этой империей молодости, а теперь — нет. (Когда еще я снова смогу провести полтора часа, таскаясь за кем-нибудь по «Сефоре» или «Урбан Аутфиттерз» — возможно, слишком пошлый пример, не считая того, что вы, скорее всего, никогда не сделаете ничего подобного снова).