Скажи ее имя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я не до конца понимал, насколько он ненавидит меня, до тех пор пока на похоронах Ауры случайно не поймал его взгляд. Я рыдал в окружении друзей, казалось, я был не способен поприветствовать или обнять кого-то, не разрыдавшись. Повернувшись, я встретился с прямым, переполненным лютой ненависти взглядом Леопольдо. Помню, как тогда подумал: «А это еще что?» Но быстро забыл обо всем, в тот момент мне казалось совершенно нормальным, что все ведут себя неадекватно. Позднее я лучше понял значение этого взгляда. В нем была не только ненависть. Это был взгляд следователя, полный нарастающей подозрительности и логических умозаключений. Он смотрел на меня, как Порфирий Петрович смотрел на Раскольникова.

10

В первую зиму после смерти Ауры я все время следил за тем, чтобы не потерять перчатки, шляпу или шарф. С тех пор как в детском саду на меня возложили ответственность за сохранность моих перчаток, шляпы и шарфа, кажется, не было ни одной зимы, чтобы я что-нибудь не потерял. К слову, Аура была такой же рассеянной, если не хуже. По нашей большой кладовке было раскидано около дюжины непарных перчаток, ее и моих, напоминавших одиноких птиц в заброшенном зоопарке. По меньшей мере один раз за зиму Аура влюблялась в какую-нибудь шапку (зимние головные уборы все еще были для нее экзотикой) и носила ее повсеместно, даже когда на улице было не холодно. Запуская руки под очередную шапку, ведомый намерением покрыть поцелуями ее расцвеченные морозом щеки, я думал: это всего лишь вопрос времени, когда она ее потеряет, — и ни разу не ошибся. Мне вспоминается одно утро, проведенное в попытках восстановить наши похождения накануне: я обзванивал каждый бар и ресторан, в котором мы побывали, зачастую по-испански объясняя утренней бригаде уборщиков или поваров, какую именно шапку Аура могла забыть в их заведении. Куда бы я ни шел в ту первую зиму без Ауры, я все время похлопывал себя по застегнутым на молнию карманам куртки, чтобы убедиться, что перчатки все еще на месте, я продолжал это делать, даже будучи мертвецки пьян. Если я замечал, что молния расстегнута, если перчатка или хотя бы пальчик торчали из кармана, я вскрикивал и подчас проклинал себя вслух с таким остервенением, что люди на улице, в метро или за соседним столиком начинали бросать на меня встревоженные и любопытные взгляды. Я не потеряю эти перчатки, mi amor, обещаю тебе, бормотал я про себя, будто это были ее перчатки и она надеялась, что я их верну. И впервые за все прожитые мною зимы я не потерял ни перчатки, ни шапку. Но я потерял шарф — в одну длинную, январскую, пьяную ночь в Берлине, куда сбежал из Бруклина на все три недели праздников в ту первую зиму без Ауры. Я отказывался покупать новый, несмотря на зверский холод, царивший в этом городе, словно принесенный с бескрайних русских степей, усыпанных телами погибших воинов. Спустя неделю, по возвращении в Бруклин, я начал обматывать шею одним из шарфов Ауры, из черной пашмины с белым узором, расшитым серебряными нитями. Люди говорили: «Какой прекрасный шарф» или «Какой чудесный у вас шарф», а я отвечал: «Это Ауры», и иногда люди, в основном женщины, кивали: «Мне так и показалось», или просто похлопывали меня по плечу. Тот же самый шарф я намотал на шею, когда готовился к следующей зиме без Ауры.

В этот раз я продержался только до середины декабря, пока на выходе из метро не засунул руку в карман и не обнаружил, что перчатки в нем нет. Я зашел в кладовку и нашел старую перчатку с левой руки от какой-то другой пары, но когда в скором времени потерял и ее, то уже не переживал. Но я все еще надеялся не потерять шапку, серую матерчатую летчицкую шапку с ушами из искусственного меха. Аура была со мной, когда я купил ее за десять долларов в Чайнатауне в нашу последнюю зиму.

Аура жила в Копилько примерно с шести лет и до того момента, пока не уехала в Техасский университет. После возвращения из Брауна она несколько месяцев прожила в новой высотке с матерью, а затем одна перебралась обратно в Копилько, ту квартиру мать еще не успела продать. Именно в Копилько мы с Аурой провели нашу первую ночь. Сколько поворотных событий в жизни Ауры произошло в этом месте. Когда ей было одиннадцать, к ним из Такско приехала погостить бабушка, Мама Виолета. Предполагалось, что она останется на месяц или дольше, был даже шанс, что она переедет к ним насовсем. Но через несколько дней разразился скандал, который Аура подслушала у дверей своей спальни: Мама Виолета страшно оскорбляла ее мать, даже назвала ее шлюхой, Хуанита кричала в ответ и требовала, чтобы бабушка немедленно уехала. И бабушка уехала. Аура думала, что Мама Виолета в бешенстве выбежит из квартиры и, побродив по стоянке, смиренно вернется домой, чтобы в слезах попросить прощения за произнесенные в запале ужасные слова. Однако вместо этого она просто собрала чемодан и ушла, больше не сказав ни слова ни дочери, ни даже внучке. В те времена Хуанита редко пила, каждые выходные устраивала пробежки вместе с Родриго и занималась аэробикой, ее тело было подтянутым, кожа гладкой и свежей, она всегда красиво одевалась. О, ты не представляешь, какой хорошенькой она была, с детской гордостью и обожанием говорила Аура. Она так никогда и не узнала, или не сказала мне, из-за чего вспыхнула ссора, но верила, что если и было событие, ставшее отправной точкой медленного, поначалу незаметного падения Хуаниты, то это была та самая ссора с Мамой Виолетой.

Спустя шесть лет Хуанита выставила из Копилько и Катю. К тому моменту никто уже не считал ее такой идеальной. Увлеченная перспективами, которые открывались перед ней благодаря красоте, своенравная, помешанная на парнях, она всю юность воевала с Хуанитой. Несмотря на прекрасные выпускные оценки, она провалила крайне сложный вступительный экзамен в Национальный университет. Поэтому, когда пожелавшую обучаться бизнес-управлению и мечтавшую о карьере в сфере моды Катю приняли в частный университет, Хуанита кое-как наскребла денег и выдала их ей на обучение. Неделя шла за неделей. По вечерам Катя возвращалась домой с пакетами из «Паласио-де-Йерро» и других дорогих магазинов, однажды она начала щеголять в новых итальянских кожаных сапожках, которые так запали Ауре в душу, что каждый раз, покупая себе обувь в Нью-Йорке или просто глазея на витрины, она словно видела среди прочих моделей эти Катины сапоги, слегка поношенные, пыльные и печальные, а заодно вспоминала сводную сестру, которая после стольких лет доминирования и тирании неожиданно исчезла из ее жизни. Дабы не расстраивать Родриго, Хуанита практически всегда закрывала глаза на дедовщину, устраиваемую Катей младшей сестре. Но как только Хуанита обнаружила, что Катя, притворяясь, будто каждое утро уходит на занятия, на самом деле так и не была зачислена ни в одно учебное заведение и спустила все отложенные на образование деньги на шмотки, эти сапоги и своего бойфренда, она отлучила Катю от семьи. Родриго не стал защищать дочь, возможно, просто не рискнул. Кате стукнуло девятнадцать, она уже не была ребенком и совершила ужасающе неблагодарный поступок; что ж, пора было ей научиться самой отвечать за себя. И Катя, не тратя времени даром, взялась за устройство своей жизни, будто отлучение от Копилько и семьи стали для нее давно вожделенным благом. Она нашла жилье, кое-какую работу модели, а затем устроилась секретарем в экономический институт. При этом она вернулась к учебе, поступила на вечернее и самостоятельно оплачивала обучение. Родриго, не скрываясь, но и не афишируя этого, продолжал общаться с дочерью. Хуанита так никогда и не простила Катю. Но и Катя не простила Хуаниту, так и не выказав желания повиниться и не сделав никаких шагов к примирению. Пройдет десять лет, прежде чем Катя и Аура встретятся снова.

Аура не видела и не говорила с бабушкой с двенадцати лет, но в нашей бруклинской спальне стояла в рамке фотография Мамы Виолеты. На снимке была изображена светлокожая, в морщинах, европейского типа женщина с длинными костлявыми конечностями, дряблыми щеками, вялой линией рта (в точности как у Хуаниты, когда та бывала расстроена) и знакомой тревогой во взгляде печальных, умных глаз. На нашей постели, поверх разноцветного покрывала, лежала подушка с рюшами, с вышитыми Мамой Виолетой цветами на черных стеблях; лепестки в бодлеровских тонах — фиолетовом, жемчужно-сером и малиновом, — а на цветочном горшке желтыми стежками крупно выведено «АУРА».

Знаменитый первый сеанс психотерапии, когда Ауре было одиннадцать:

Ты чувствуешь, что мама прислушивается к тебе, Аура?

А ваша мать прислушивается к вам, доктор? Хуанита, обеспокоенная травмирующим эффектом, который могли оказать на девочек семейные неурядицы: разрыв с отцом Ауры, побег матери Кати, ссора с Мамой Виолетой, — по очереди привела обеих на прием к психоаналитику Норе Банини, работавшей на факультете психологии. Девочка с внешностью эльфа, одухотворенным личиком и дрожащим голосом, с челкой, закрывающей глаза, сидела, подавшись вперед, на мягкой кожаной кушетке, поставив локти на колени и положив подбородок на сплетенные пальцы, и в упор смотрела на расположившуюся напротив Нору Банини, которая продолжала невозмутимо настаивать:

Мне кажется, ты злишься, Аура. Но поскольку мы только что познакомились, мне кажется, что ты злишься не на меня. Ты злишься на свою маму?

Но я хочу узнать вас поближе, доктор. Вы злитесь на свою маму?

Пожалуйста, Аура, зови меня Норой. Может, ты злишься на свою маму, потому что она привезла тебя сюда? Как ты думаешь, почему она хотела, чтобы мы поговорили?

Давайте поговорим о вашей матери. Она добра к вам? Почему вы не хотите говорить о своей матери, доктор?

Аура продолжала встречаться с доктором Норой Банини до двадцати семи лет, в последние годы только во время приездов домой из Нью-Йорка. Катя, самостоятельно оплачивая сеансы, посещала Нору Банини и в тридцать, когда уже обзавелась семьей и детьми.

Летом 1990-го (падение Берлинской стены, Советский Союз на грани развала) Ауру отправили в летний лагерь на Кубу. К тому моменту Хуанита, не по зову сердца, а чтобы досадить Родриго, резко сменила взгляды на антилевацкие. Зачем посылать Ауру на Кубу? Когда-то она мечтала учиться балету у великой Алисии Алонсо, но эти мечты были в прошлом. В тринадцать, подстегнутая фальсификацией мексиканских выборов и вторжением США в Панаму, Аура во всеуслышание объявила себя коммунисткой и сторонницей кубинских революционеров. Хуанита предвидела, по крайней мере так всегда утверждала Аура, что пары недель, проведенных дочерью на Кубе, будет достаточно, чтобы развеять ее подростковые иллюзии. В лагере на берегу океана собрались подростки со всех концов света, многие из них прибыли из скандинавских стран. Их разместили в здании, напоминающем старую больницу, с длинными выкрашенными зеленой краской коридорами и чередой таких же зеленых, невыносимо душных комнат, в каждой из которых стояло по шесть коек. В первую ночь Аура не могла уснуть от удушающей жары и раздававшегося из непроглядной тьмы соседней комнаты душераздирающего плача другой мексиканской девочки: ее бумажник, который родители любовно набили долларами, был украден. За пару первых дней Аура потеряла на пляже сандалии, а потом пропали или были украдены ее кеды. В результате пришлось ходить босиком. Их кормили одним рисом и фасолью, после каждого приема пищи ребята должны были соскребать остатки с тарелок в бадью, которую проносили по всей столовой, чтобы потом добавить эти объедки к рису и фасоли, подаваемой к столу в следующий раз. Эта масса с каждым днем становилась все более липкой и похожей на блевотину. Аура перестала есть. Когда мать приехала встречать ее в аэропорт имени Бенито Хуареса, Аура была так худа, что придерживала штаны руками, она шла босиком, ее загоревшая на жарком солнце кожа покрылась россыпью расчесанных пятен от укусов насекомых, а вещи не стирались с момента отъезда из Мексики три недели назад. На вопрос Хуаниты, как она провела время в лагере, та жизнерадостно ответила: развлекалась с датскими мальчишками, мамочка!

С тех пор «коммунизм» ассоциировался у Ауры с общей бадьей с тухлым рисом и фасолью, воспоминание о которой неизменно провоцировало рвотные позывы. Но ее новообретенная худоба придала ей очарования Гавроша, чего даже она не могла не заметить. Бурное восхищение от своего облика в зеркале быстро довело Ауру до грани анорексии, на которой она и балансировала лет до двадцати. Через пару недель на ночной рейв-тусовке под открытым небом в Боске-де-Тлялпан[18] она встретила парня, ставшего ее первым бойфрендом. Хуанита, конечно же, запрещала Ауре ходить на рейв-вечеринки, но это препятствие было быстро устранено с помощью выдуманной ночевки в доме у подружки. Обман вскрылся довольно быстро, Ауру заперли на два месяца, но она всегда с нежностью вспоминала об этом периоде, поскольку именно тогда, одним прекрасным воскресным вечером обнаружила в кабинете дядюшки Леопольдо сборник избранных произведений Оскара Уайльда в синем переплете; это имя было знакомо ей по календарям из книжного магазина «Ганди», а еще по майке Темного, или О. Д., красившего ногти и глаза в черный цвет, друга ее парня с рейв-тусовки: лицо на майке с грустными глазами, отвисшим подбородком и прической, обрамляющей лицо, словно сложенные крылья птицы, напомнило ей Маму Виолету. Аура захватила книгу в Копилько, дабы скрасить себе оставшиеся недели заключения. Розовой ручкой на обложке дневника она написала: Я никуда не езжу без дневника. Каждому человеку нужно иметь с собой что-то сентиментальное, чтобы почитать в поезде, — надпись была окружена облаком розовых сердец. Пятнадцать лет спустя, когда мы переехали в квартиру в Эскандоне, она извлекла из коробки с книгами тот самый тяжелый синий том и, вертя его в руках, рассказала мне эту историю. Теперь он у меня, в Бруклине.

Парня, встреченного на рейве, звали дос Сантос, ему было восемнадцать, на пять лет больше, чем Ауре. Вообще-то это была его фамилия — дос Сантос, но Аура называла его по имени, только когда звонила ему домой и трубку брал кто-то из родителей. В старом кофре, где Аура хранила дневники, я нашел поэмы дос Сантоса, сотни поэм, множество ксерокопий, сложенных в пластиковые папки. Когда они познакомились, дос Сантос закончил работу над шестисотстраничным романом, который дал прочесть отцу. Тот с воодушевлением взялся читать и, закончив, сказал сыну, что это бессмысленное барахло, безнадежное, без единой искры таланта. Несмотря на всю свою внешнюю крутизну, дос Сантос был мальчиком доверчивым и даже наивным, благоговеющим перед отцом, выдающимся экономистом ИТПМ[19]. Морально уничтоженный, парень поклялся никогда больше не писать, хоть и считал, что лишь ради этого стоит жить.

Никогда раньше Аура не чувствовала себя такой нужной кому-то, кроме своей матери. Вот уж чего точно не стоит делать начинающим авторам, сказала Аура дос Сантосу, так это показывать свои труды родителям: здравый совет, которому сама Аура следовала редко. Она прочла творение дос Сантоса, и оно привело ее в ужас. Она ничего не сказала лишь потому, что хотела его поддержать. Страницы необузданного текста с грамматикой собственного сочинения, переполненные дурацкими и непристойными шутками, а все образы настолько странные, что парень должен был благодарить отца, что тот не упек его в психушку! (Этого романа не было среди писанины дос Сантоса, найденной мной в кофре.) Энтузиазм и похвалы Ауры, подкреплявшиеся, вероятнее всего, поцелуями, отрепетированными с датскими мальчишками на кубинском пляже, восстановили веру дос Сантоса в свое литературное дарование, подпитали его мятежный дух и превратили простого тинейджера, восемнадцатилетнего неудачника, встречающегося с тринадцатилетней девчонкой, в Поэта или кого-то вроде того. Аура и дос Сантос стали друг для друга незаменимы. Он был той самой родной душой, по которой так истосковалось сердце Ауры.

Как правило, презрение властной матери к бойфренду дочери-подростка лишает парня шансов, а дос Сантос и Аура вне всяких сомнений не были парой, союз которой могла бы благословить даже нерадивая мать. В конце концов дос Сантос исчез из жизни Ауры, его будто медленно уносило с отливом, волн которого он даже не замечал, пока через пару лет в свои двадцать с небольшим не скрылся с ее горизонта. Но Аура продолжала верить в дос Сантоса, как спустя много лет верила в меня. Каждый раз, заходя в книжный магазин в Мехико, я знал, что именно она надеется увидеть на полке с новинками: только что вышедший роман или сборник стихов дос Сантоса. А я всегда думал, но никогда не произносил вслух, что парню уже за тридцать, и если какой-нибудь его книге суждено было увидеть свет, то это бы давно случилось.

В последнюю нашу встречу Лола, ближайшая подруга Ауры в Национальном университете, тоже росшая с матерью-одиночкой в Мехико, сказала: я всегда мечтала о матери, которая оберегала бы и защищала меня независимо ни от чего. Понимаешь, что я имею в виду? О матери, которая сражалась бы за меня и как мать, и как отец.

Я более или менее понял. Думаю, я тоже не отказался бы от такого родителя, когда был подростком, поскольку мой отец был полной противоположностью человека, способного за меня постоять.

Этот разговор с Лолой состоялся в канун Нового года в нью-йоркском баре на Ладлоу-стрит. Она все еще писала докторскую в Йеле и по-прежнему, как в те времена, когда Аура была еще жива, постоянно ездила в Нью-Йорк на автобусе, чтобы повидаться с Берни Ченом, аспирантом в Корнелле, своим официальным женихом. Однажды, пятью годами ранее, когда в самом начале наших отношений с Аурой я впервые увидел Лолу, она отвела меня в сторону и выдала продиктованное избытком алкоголя предупреждение: если Хуанита одобрит тебя, то Аура будет с тобой. Но если окажется, что мать против, — Лола молча покачала головой, — то ничего не выйдет. Ты ведь понимаешь это, правда?

Ты хочешь сказать, что, если мать Ауры не захочет, чтобы мы были вместе, она сможет нас рассорить? — спросил я.

Хуанита обладает какой-то сверхъестественной властью над Аурой, ответила Лола. Такое ощущение, что она умеет метать громы и молнии прямо из Мехико.

Я встречаюсь с Хуанитой через несколько недель, ответил я. И ты не поверишь где: в Лас-Вегасе.

Лола постаралась приободрить меня. Как только Хуанита увидит, как Аура счастлива с тобой, сказала она, все будет в порядке, ведь, в конце концов, для Хуаниты нет ничего важнее счастья дочери.

С отлучением Кати отпала необходимость оплачивать ее счета, и появилось больше денег на образование Ауры. Аспиранту по сравнительному литературоведению нужно было свободно владеть тремя языками, поэтому следующие три лета Аура провела в Европе, дважды ездила в Париж учить французский, и один раз в Кембридж прослушать курс по английской литературе. За свою жизнь Хуанита и Родриго всего несколько раз пересекали границу Мексики, они изредка ездили в Техас на машине и однажды были в Белизе. Проявить благодарность, достойную жертв, принесенных ее матерью, было невозможно, но Аура все равно старалась. Круглосуточная дочь матери-одиночки — так писала о себе Аура в дневнике. Аура настойчиво называла Хуаниту матерью-одиночкой, поскольку из-за постоянных разъездов Родриго та вынуждена была справляться со всеми делами сама. Даже когда она не могла полностью разобраться в мучивших ее предчувствиях, Ауру часто охватывало глубокое беспокойство за мать. В будни она всегда торопилась из университета домой и сменяла у плиты домработницу Урсулу, чтобы приготовить себе и Хуаните обед, старалась выманить мать из кампуса, чтобы та провела пару лишних часов с дочерью, а не торчала в ресторанах или кафе с преподавателями или коллегами, ведь Аура знала: во время этих застолий мать зачастую не способна отказаться от рюмки-другой текилы, особенно если остальные тоже выпивают. Как и мать, Аура толком не умела готовить — прежде чем отправиться восвояси, ужин им делала Урсула, — но начала учиться по английской книжке рецептов кухонь мира, приобретенной по сходной цене на развале в книжном «Ганди». Чуть ли не каждый день она шла в продуктовый «Суперама» со списком нужных ей ингредиентов. Ауре нравилась рыба, потому что та считалась полезной и быстро готовилась, но названия рыб в ее кулинарной книге отличались от наименований морепродуктового отдела супермаркета. Также большая часть рыбы была слишком дорогой, но в магазине было полно запакованного филе «пунта-де-вента» по вполне приемлемой цене. У нас сегодня «пунта-де-вента», ма! — радостно сообщала она матери по телефону, звоня, чтобы поторопить ее из университета, и когда бы Хуанита ни спросила: «Опять?», Аура уверяла ее, что в этот раз приготовила рыбу совершенно иначе: жареную, запеченную, в томатном соусе веракруз или даже масляном меньер.

Однажды Хуанита сказала: Аура, милая, не нужно каждый день покупать «пунта-де-вента», я дам тебе денег на что-нибудь посвежее, мы можем себе это позволить. Аура сконфуженно спросила: почему? Хуанита поинтересовалась, не считает ли Аура случаем, что «пунта-де-вента» — это сорт рыбы? Конечно это рыба, сказала Аура. Погоди, нет? А что же это? И мать объяснила, что «пунта-де-вента» в супермаркете называют любую уцененную рыбу, которую нужно срочно распродать из-за истекающего срока годности. О-о-о! Когда они обе отсмеялись, Хуанита сказала: ox, mi amor, не нужно готовить для меня каждый день. Повисла тишина. Аура спросила: ты хочешь сказать, чтобы я больше вообще не готовила для тебя? Hija, ответила Хуанита, это ежедневное мотание между домом и работой только для того, чтобы поесть, просто убивает меня, чертовы пробки! Аура издала короткий смешок, подхваченный вымученным хохотом матери, в итоге обе снова рассмеялись, но уже не так залихватски. Hija, родная моя, Хуанита попыталась смягчить ситуацию, ты слишком много на себя взвалила: походы по магазинам, готовка. Ты можешь сберечь столько времени. Разве тебе не приятней будет обедать с друзьями?

Все мы иллюзия, как-то раз заметила Хуанита в ходе другого разговора, описанного Аурой в дневнике.

[18] Боске-де-Тлялпан — городской парк в Мехико.

[19] ИТПМ — Институт теоретической и прикладной механики.