Затем владельцы такси как мухи слетелись к нему; они дергали его за одежду, они тянули к себе его чемодан, который, при всей его тяжести, Мартин Миллс им не уступил.
– Нет, спасибо, меня встречают, – сказал он.
Он осознал, что утратил свой какой-никакой хинди; да, на хинди он говорил очень плохо, но все-таки. Уставшему миссионеру представлялось, что у него началась паранойя, которая является обычным явлением для первого путешествия на Восток, поскольку он испытывал все больший страх от того, как владельцы такси смотрели на него. Одни смотрели с благоговейным трепетом; другие, казалось, хотели убить его. Все полагали, что перед ними Инспектор Дхар, и, хотя водители кружились возле него как мухи, для мух все они выглядели слишком опасными.
Спустя час Мартин Миллс все еще стоял там, отмахиваясь от новых мух; старые мухи роились неподалеку, по-прежнему наблюдая за ним, но больше не досаждая ему. Миссионер был настолько утомлен, что ему пришло на ум, будто таксисты из семейства гиен только и ждут, когда он перестанет подавать признаки жизни, чтобы скопом наброситься на него. На его губах трепетала молитва, но он был слишком измучен, чтобы произнести ее. Он подумал, что миссионеры, которые должны были встретить его самолет, слишком пожилые люди, ибо об их преклонном возрасте он был проинформирован. Он также знал об ожидающемся праздновании юбилея, – безусловно, надлежащая встреча 125-й годовщины служения Богу и человечеству была целесообразней встречи рейса с новым миссионером. Короче, Мартин Миллс практиковал самоуничижение до такой степени, что гордился собой.
Мартин взял чемодан в другую руку, не желая ставить его на асфальт не только потому, что таким знаком слабости он привлек бы к себе роящихся неподалеку таксистов, но и потому, что вес чемодана был желанной карой для его плоти. В специфике такой боли Мартин находил конкретный смысл и желанную цель. Боль была не такой утонченной и нескончаемой, как от железных вериг на ноге, если их правильно закрепить на бедре, и не такой неожиданной, как при ударе себя плеткой по голой спине, отчего перехватывало дыхание. Тем не менее он горячо приветствовал нынешнюю боль, поскольку и чемодан говорил о текущей задаче формирования Мартина, о его поисках Божьей воли и о силе его самоотречения. На старой коже чемодана по-латински значилось «Nostris», что подразумевало «наш» – то есть «наша жизнь» в Обществе Иисуса.
Сам чемодан вызывал в памяти два года, проведенные послушником Мартином в Святом Алоизии; в его комнате были только стол, стул с прямой спинкой, кровать и двухдюймовый деревянный генофлекторий – скамеечка для коленопреклонения. Как только его губы сложились, чтобы произнести слово «nostris», он вспомнил маленький колокол, извещавший о flagellatio[74]; он вспомнил тридцать дней своего первого обета молчания. Он черпал силы из этих двух лет: молись, брейся[75], работай, молчи, учись, молись. У него не было религиозных откровений – он лишь строго следовал правилам, требовавшим бессрочной бедности, целомудрия, послушания. Да – послушание тем, кто выше в церковной иерархии, но еще важнее – послушание общинной жизни. Такие правила давали ему чувство свободы. Тем не менее относительно своего послушания он не мог забыть, как его критиковал предыдущий вышестоящий церковник, говоря, что, дескать, Мартин Миллс скорее подходит для монашеского ордена, такого как картезианцы, где более строгие порядки. Иезуиты предназначены для того, чтобы выходить в мир; пусть не на наших условиях «мирского», но и не как монахи.
– Я не монах, – громко сказал Мартин Миллс. Ближайшие таксисты приняли это за зов и снова заклубились вокруг него. – Избегай мирского, – предостерег себя Мартин. Он снисходительно улыбнулся крутящимся возле него таксистам. Над его кроватью в Святом Алоизии висело наставление по-латыни; оно было косвенным намеком на то, что человек должен сам стелить свою кровать – еtiam si sacerdotes sint («даже если они священники» – лат.). Поэтому Мартин Миллс решил, что отправится в Бомбей самостоятельно.
Не тот таксист
Из всех таксистов вокруг только один выглядел достаточно сильным, чтобы справиться с чемоданом. Он был смуглый, высокий и бородатый, с агрессивным вектором чрезвычайно острого носа.
– К Святому Игнатию в Мазагаон, – сказал Мартин этому таксисту, приняв его за студента университета, который работает ночью по вызову, – замечательный молодой человек, вероятно, сам оплачивает свое обучение.
Яростно глянув на него, молодой человек взял чемодан и швырнул его в багажник такси. Все таксисты ждали приезда «амбассадора» с бандитским карликом-водителем за рулем, ибо никто не верил, что Инспектор Дхар унизится до того, что возьмет какую-то другую машину. В фильмах об Инспекторе Дхаре было много разных водителей; они всегда изображались форменными психами.
А этот конкретный таксист, подхвативший чемодан миссионера и теперь смотревший, как Мартин Миллс устраивается на заднем сиденье, был жесткого нрава молодой человек по имени Бахадур. Его только что исключили из школы гостиничного менеджмента за мошенничество на экзамене по сервировке блюд – он тайком списывал ответ на простой вопрос об обслуживании обедов. («Бахадур» означает «храбрый».) Он также приехал в аэропорт из Бомбея и видел плакаты, рекламирующие «Инспектора Дхара и Башни Молчания», что сильно оскорбило его верноподданнические чувства. Хотя вождение такси не было основной его профессией, Бахадур был благодарен своему нынешнему работодателю, мистеру Мирзе. Мистер Мирза был парсом; без сомнения, фильм «Инспектор Дхар и Башни Молчания» будет чудовищно оскорбительным для мистера Мирзы. Бахадур считал делом чести быть полномочным представителем чувств своего босса.
Неудивительно, что Бахадур ненавидел все предыдущие фильмы Дхара. Бахадур надеялся, что до выпуска этой новой оскорбительной поделки Инспектор Дхар будет убит возмущенными хиджрами или возмущенными женщинами-проститутками. Бахадур в целом поддерживал идею об убийстве известных людей, потому что считал оскорбительным для людей неизвестных, что хорошо известны лишь очень немногие. Более того, он чувствовал, что водить такси ниже его достоинства; он делал это, только чтобы доказать богатому дяде, что он умеет «растворяться в массах». Бахадур надеялся, что этот дядя вскоре отправит его в другую школу. Его жизнь в настоящий промежуток времени не задалась, но могло быть и хуже, чем работать на мистера Мирзу; как и Вайнод, мистер Мирза имел собственную таксомоторную компанию. Между тем в свое свободное время Бахадур стремился улучшить свой английский язык, обращая особое внимание на вульгарную лексику и сленг. Доведись Бахадуру когда-нибудь столкнуться с известным человеком, он бы не полез за словом в карман.
Бахадур знал, что репутации известных людей высосаны из пальца. Он слышал байки о том, какой силач Инспектор Дхар и что он даже штангист! Один взгляд на тонкие руки миссионера доказал Бахадуру, что это откровенная ложь. Кинопиар! Ему нравилось ездить мимо киностудий в надежде подвезти какую-нибудь актрису. Но ни одна важная персона никогда не останавливала его такси – ни у студии «Аша Пикчерз», ни у «Раджкамал Студии», ни у студий «Феймос» и «Сентрал», – а полиция еще и заподозрила, что он там околачивается с какими-то темными целями. Трахал я этих киношников! – подумал Бахадур.
– Надеюсь, вы знаете, где находится Святой Игнатий, – нервно сказал Миллс, когда машина тронулась с места. – Там иезуитский приход, храм и колледж, – добавил он, ища какого-либо признака понимания во взгляде таксиста. Когда схоласт увидел, что молодой человек посматривает на него в зеркало заднего вида, Мартин дружески подмигнул ему, полагая, что это в правилах «местного поведения».
Вот это да! – подумал Бахадур. Он решил, что ему подмигивают или из снисхождения, или делая непристойное гомосексуальное предложение. Нет, нельзя было допустить, чтобы Инспектор Дхар удрал из того дикого фарса, в который он превратил на экране жизнь Бомбея. Зачем ему посреди ночи ехать в Святой Игнатий! Что он собирается там делать? Молиться?
Вдобавок ко всему прочему, что было просто фигней по поводу Инспектора Дхара, Бахадур счел фигней и то, что этот человек прикидывался индусом. На самом деле Инспектор Дхар – жалкий христианин!
– Считается, что вы – индус, – сказал Бахадур иезуиту.
Мартин ужаснулся. Вот его первое столкновение на религиозной почве – его первый индус. Он знал, что большинство индийцев здесь исповедуют индуизм.
– Ну… ну… – приветливо сказал Мартин. – Люди всех вероисповеданий должны быть братьями.
– Плевал я на твоего Христа, и плевал я на тебя, – холодно заметил таксист.
– Ну… ну… – сказал Мартин.
Возможно, есть время подмигивать и есть время не подмигивать[76], подумал новый миссионер.
Обращение проституток в другую веру
Такси мчалось сквозь тлеющую вонь ночной тьмы, но тьма никогда не пугала Мартина Миллса. В толпе он мог испытывать беспокойство, но чернота ночи не угрожала ему. Ему также не приходило в голову, что он подвергает себя опасности. Он размышлял о несбывшейся мечте Средневековья – вернуть Христу Иерусалим. Он думал о том, что паломничество святого Игнатия Лойолы в Иерусалим таило в себе бесконечные опасности и несчастья. Попытка завоевания Игнатием Святой земли кончилась провалом, поскольку ему пришлось покинуть Иерусалим; и все же в святом не угасало желание спасать грешные души. Целью Игнатия всегда оставалось служение воле Божьей. И в связи с этим совершенно не случайно «Духовные упражнения» начинались с яркого описания ада во всем его ужасе. Страх перед Господом был очистителен; для Мартина Миллса уже давно это было так. Чтобы увидеть в мистическом экстазе и пламя ада, и единение с Богом, нужно было лишь следовать «Духовным упражнениям» и обращаться к «внутреннему зрению», ибо для миссионера не было сомнений, что только оно обладает наибольшей ясностью.
– Труд и воля, – громко сказал Мартин Миллс. Это было его кредо.
– Я сказал: трахал я твоего Иисуса, и тебя трахал! – повторил таксист.
– Благословляю тебя, – сказал Мартин. – Да, тебя. То, как ты ведешь себя, на то воля Божья, хотя ты и не ведаешь, что творишь.
Больше всего Мартин восхищался памятной встречей Игнатия Лойолы с мавром на муле и их последующим спором о Пресвятой Богородице. Мавр сказал, что готов был поверить, будто Богородица зачала без мужчины, но он не может поверить, что после родов она осталась девственницей. Расставшись с мавром, молодой Игнатий подумал, что он должен догнать мусульманина и убить его. Он считал своим долгом защитить честь нашей Пречистой Девы. Грубо и недопустимо было рассуждать о послеродовом состоянии лона Богородицы. Как всегда, Игнатий положился в этом случае на Божью волю. На развилке дороги он бросил поводья, дав мулу самому выбирать путь. Если бы животное последовало за мавром, Игнатий догнал бы и убил неверного. Но мул выбрал другую дорогу.
– И трахал я твоего святого Игнатия! – выкрикнул таксист.
[74] Самобичевание (лат.).
[75] Скорее всего, имеется в виду выбритая макушка – тонзура – знак монашеского или духовного звания у католиков.
[76] Аллюзия на Екклесиаст (3: 5): «Время разбрасывать камни, и время собирать камни».