– Хватит вам о пустяках! – сказал Фаррух своей жене и Джону Д. Доктор сделал глубокий вдох, а затем сообщил им обо всем, что сказал ему заместитель комиссара Пател.
Единственное, что спросила Джулия, было: «Сколько убийств совершил этот преступник – сколько жертв на его счету?»
– Шестьдесят девять, – сказал доктор Дарувалла.
Он удивился не столько судорожному вздоху Джулии, сколько неподобающему спокойствию Джона Д.
– Считая с мистером Лалом? – спросил Дхар.
– Мистер Лал семидесятый, если эти дела связаны, – ответил Фаррух.
– Конечно связаны, – сказал Инспектор Дхар, что обычно вызывало у доктора раздражение.
Его вымышленный герой опять выдает себя за представителя власти; Фаррух никак не мог признать, что Дхар был прекрасным и хорошо обученным актером. Дхар добросовестно изучал этот характер и впитал в себя многие его черты; интуитивно он стал довольно хорошим детективом – а доктор Дарувалла создал лишь образ. Образ Дхара был чистой выдумкой Фарруха, который едва мог вспомнить то, что сам же накопал для очередного сценария о работе полиции; а Дхар, наоборот, редко забывал разные тонкие особенности расследований или же свои собственные проколы. Как сценарист доктор Дарувалла был в лучшем случае одаренным дилетантом, а Инспектор Дхар был гораздо ближе к реальности, чем он сам или его создатель полагали.
– Можно мне пойти с тобой и посмотреть фотографии? – спросил своего создателя Дхар.
– Думаю, заместитель комиссара полиции хочет, чтобы я один посмотрел их, – ответил доктор.
– Я бы хотел увидеть их, Фаррух, – сказал Джон Д.
– Да пусть он посмотрит, если хочет, – рассердилась жена.
– Не уверен, что полиция согласится… – начал доктор Дарувалла, но Инспектор Дхар сделал такой знакомый и пренебрежительный жест рукой, означающий презрение.
Фаррух почувствовал, как на него накатывают волны усталости – словно это его старые друзья и члены семьи собрались у постели больного доктора.
Когда Джон ушел спать на балкон, Джулия, не дожидаясь, пока Фаррух разденется перед сном, тут же переменила тему.
– Ты так и не сказал ему! – воскликнула она.
– О, пожалуйста! Мне не до чертовых забот о близнеце! – сказал он. – Почему ты думаешь, что это важнее? Тем более сейчас?
– Я думаю, что появление брата-близнеца может оказаться гораздо более важным для Джона, – с решимостью отметила Джулия.
Она пошла принять ванну, оставив мужа одного в спальне. Когда после нее Фаррух, приняв ванну, вернулся в спальню, он отметил, что Джулия то ли уже заснула, то ли делала вид, что спит.
Сначала он попробовал заснуть, привычно повернувшись на бок, но при такой позе он чувствовал боль в ребрах; лежать на животе было еще больнее. Откинувшись навзничь, он тщетно закрывал глаза, зная, что если уснет в этой позе, то будет храпеть, и в своем перевозбужденном состоянии продолжал мысленно искать киноактрису, которую ему напомнила вторая миссис Догар, когда он так бесстыдно уставился на нее в «Дакворте». Несмотря на это, сон постепенно одолевал его. Имена актрис наплывали одно за другим. Он видел пухлые губы Нилам, а также красивый рот Рекхи; он представлял озорную улыбку Шридеви, а также все, что только можно было подумать о Сону Валии. Затем, полупроснувшись, он подумал – нет-нет… она не из современных и, вероятно, не индианка. Может, Дженнифер Джонс? Ида Лупино? Рита Морено? Дороти Ламур! Нет, нет… О чем это он? Их красота была намного мягче, чем красота той… Это озарение почти разбудило его. Если бы он проснулся, вспомнив одновременно о боли в ребре, он мог бы получить ответ. Но хотя час теперь был поздний, для истины, которую доктор искал, было еще слишком рано.
В этот же поздний час супружеская постель Пателов была отмечена более активным общением. Нэнси плакала; ее слезы, как обычно, были вызваны страданием напополам с разочарованием. Заместитель комиссара Пател привычно пытался утешить ее.
Нэнси вдруг вспомнила, что случилось с ней, может быть, через две недели после того, как последние симптомы гонореи исчезли. Она покрылась страшной сыпью, кожа покраснела, воспалилась и невыносимо зудела; не новая ли это стадия какой-то венерической заразы от Дитера? – подумала Нэнси. Более того, эту стадию нельзя было утаить от любимого полицейского; молодой инспектор Пател привел ее прямо к врачу, который сообщил, что она приняла слишком много противомалярийных таблеток и это у нее аллергическая реакция. Но как она тогда перепугалась! И еще – только сейчас она вспомнила коз.
Все эти годы она думала о козах в борделях, но не помнила, когда начала бояться, что именно из-за коз она заразилась такой отвратительной сыпью и таким нестерпимым зудом. Большего страха она никогда не испытывала. Все двадцать лет, вспоминая об этих борделях и о женщинах, которые были убиты там, она забывала про мужчин, о которых рассказывал ей Дитер, – про ужасных мужчин, которые трахали коз. Может быть, Дитер тоже трахал коз. Неудивительно, что она, по крайней мере, пыталась забыть об этом.
– Но никто не трахает никаких коз, – проинформировал ее в данный момент Виджай.
– Что? – сказала Нэнси.
– Не знаю, как там в Соединенных Штатах – или пусть даже в некоторых сельских районах Индии, – но в Бомбее никто коз не трахает, – заверил ее муж.
– Что? – сказала Нэнси. – Дитер говорил мне, что они трахают коз.
– Нет, это чушь, – отрезал детектив. – Козы – домашние животные. Некоторые, само собой, дают молоко. Полагаю, детям на радость. Но они всего лишь домашние животные, и только.
– Боже, Виджай! – запричитала Нэнси так, что ему пришлось обнять ее. – Значит, Дитер лгал мне! Лгал… а я все эти годы верила в это. Вот урод!
Последнее слово прозвучало так резко, что собака внизу, в переулке, перестала рыться в куче отбросов и залаяла. Потолочный вентилятор над их головой едва шевелил застоявшийся воздух, который, казалось, всегда нес в себе запах засоренных водостоков и дух моря, не особо чистого в их районе.