– Все это было сплошное вранье! – всхлипывала Нэнси.
Виджай продолжал обнимать ее, хотя они рисковали покрыться по́том. Там, где они жили, воздух был недвижим.
Козы были просто домашними животными. Тем не менее сказанное Дитером вот уже двадцать лет вызывало у Нэнси боль – иногда даже физическую. И духота, и вонь канализации, а также тот факт, что, кем бы ни был Рахул, он все еще на свободе, – со всем этим Нэнси смирилась, но свою бездетность, с которой далеко не сразу согласилась, она приняла как долгое и беспощадное поражение.
То, что видит карлик
Было поздно. В то время как Нэнси, поплакав, уснула, а доктор Дарувалла так и не додумался, что вторая прекрасная миссис Догар напоминает ему Рахула, Вайнод отвозил домой из «Мокрого кабаре» одну из экзотических танцовщиц мистера Гарга.
Она была маратхи среднего возраста, у которой было английское имя Мюриэл – не настоящее, а только для экзотических танцев, – и она была расстроена, потому что один из клиентов «Мокрого кабаре» бросил в нее апельсин во время ее танца. Клиентура «Мокрого кабаре» гнусная, решила Мюриэл. Тем не менее она настаивала на том, что мистер Гарг – джентльмен. Узнав, что Мюриэл расстроена инцидентом с апельсином, Гарг лично вызвал Вайнода с его «люкс-такси», чтобы тот отвез ее домой.
Хотя Вайнод одобрял человеколюбивые поползновения мистера Гарга в отношении сбегающих из борделей девочек-проституток, карлик не рискнул бы назвать мистера Гарга джентльменом; возможно, Гарг был больше джентльменом с женщинами среднего возраста. Насчет совсем юных девиц Вайнод этого бы не сказал. Карлик не полностью разделял подозрения доктора Даруваллы насчет мистера Гарга, но Вайнод и Дипа однажды имели дело с маленькой проституткой, которую, похоже, надо было спасать от Гарга. Спасите это маленькое дитя, казалось, говорил мистер Гарг, то есть подразумевая: спасите ее от меня.
Если бы, подобно доктору Дарувалле, Вайнод и Дипа относились к Гаргу как к преступнику, это не помогло бы их делу спасения детей. Новая беглянка, «бескостная девочка» – потенциальная «женщина-змея», – была как раз таким случаем. Хотя, похоже, с мистером Гаргом ее связывали более личные, чем следовало, отношения, обвинения в его адрес помешали бы ей оказаться в кабинете доктора Даруваллы; он должен был признать ее здоровой, иначе «Большой Голубой Нил» ее не возьмет.
А в настоящем Вайнод отметил, что женщина среднего возраста, исполнительница экзотических танцев по имени Мюриэл, заснула; она спала с несколько кислым выражением лица, рот был неприятно открыт, а руки покоились на жирной груди. Пожалуй, в том, что в нее бросили апельсин, было больше смысла, подумал карлик, чем в том, чтобы смотреть, как она танцует. Но человеколюбие Вайнода распространялась даже на стриптизерш среднего возраста, поэтому на ухабистых улицах он сбавлял скорость, не видя никаких причин будить бедную женщину раньше времени. Во сне Мюриэл внезапно съеживалась. Наверное, уклонялась от летящих апельсинов, подумал карлик.
Когда Вайнод высадил Мюриэл, было слишком поздно еще куда-то ехать, кроме как обратно к борделям; район красных фонарей был единственной частью Бомбея, где людям требовалось такси и в два часа ночи. Вскоре в «Оберой» и «Тадж» начнут прибывать пассажиры с международных авиарейсов из Европы или Северной Америки, но никто из прилетевших не выкажет ни малейшего желания совершать круиз по всему городу.
Вайнод подумал, что ему лучше подождать окончания последнего шоу в «Мокром кабаре»: вдруг еще одной экзотической танцовщице мистера Гарга понадобится безопасная поездка домой. Вайнода поражало, что «Мокрое кабаре», то есть само помещение, было «домом» мистера Гарга; карлик не мог себе представить, где там можно спать. Должно быть, там, наверху, над скользким баром, липкими столами и покатой сценой, были жилые комнаты. Вайнод вздрогнул, подумав о полутемном баре, ярко освещенной сцене, столах в полумраке, за которыми сидели зрители – некоторые мастурбировали; впрочем, преобладающим запахом в «Мокром кабаре» был запах мочи. Как Гарг мог спать в таком месте, даже если он спал где-то выше?
Но как ни противно было Вайноду раскатывать по району борделей, будто на заднем сиденье его «амбассадора» сидел потенциальный клиент, он решил, что может и пободрствовать. Вайнода гипнотизировал тот час, когда большинство борделей начинали закрываться; в Каматипуре, на Фолкленд-роуд и Грант-роуд, наступал тот поздний час, когда большинство борделей будут принимать только клиентов на всю оставшуюся ночь. По мнению карлика, это были особенные и отчаянные мужчины. Кому еще захотелось бы провести всю ночь с проституткой?
В этот час Вайнод начинал испытывать тревогу и напряжение, как будто в этих закоулках Каматипуры можно было наткнуться на какого-нибудь недочеловека. Устав, карлик дремал в своей машине; автомобиль ему был ближе собственного дома, по крайней мере когда Дипа была в цирке. И когда ему было скучно, Вайнод курсировал мимо борделей трансвеститов на Фолкленд-роуд и Грант-роуд. Вайноду нравились хиджры; они были так смелы и эпатажны – к тому же им вроде бы нравились карлики. Возможно, что хиджры думали, что и карлики эпатажны.
Вайноду было известно, что некоторые из хиджр не любили его – те, кто знал, что карлик был водителем у Инспектора Дхара, те, кто ненавидел фильм «Инспектор Дхар и убийца девушек в клетушках». В последнее время Вайноду приходилось быть более осторожным в районе борделей; убийства проституток сделали Дхара и его карлика более чем непопулярными фигурами. Таким образом, в час, когда большинство борделей как бы закрывались, Вайнод был насторожен и напряжен больше обычного.
Во время своих проездов туда-сюда карлик одним из первых заметил перемены в Бомбее – он их отмечал собственными глазами. Исчез постер самого известного клиента карлика – образ невероятного Инспектора Дхара, к которому привык Вайнод и весь Бомбей, – все эти огромные щиты и панели над головой с рекламой фильма «Инспектор Дхар и убийца девушек в клетушках». Красивое лицо Дхара с небольшим кровоподтеком, порванная белая рубашка, открытая на мускулистой груди; хорошенькая растерзанная молодая женщина, свисающая с сильного плеча Дхара; и всегда – отливающий сталью полуавтоматический пистолет в его твердой правой руке. На тех же самых местах по всему Бомбею появился совершенно новый постер «Инспектор Дхар и Башни Молчания». Вайнод подумал, что узнаёт на этом постере только полуавтоматический пистолет, хотя и усмешка Инспектора Дхара была более чем знакома. На сей раз молодая женщина, перекинутая через плечо Дхара, была явно мертвой – и еще более явным было то, что она хиппи с Запада.
Это было единственное безопасное время, чтобы расклеить плакаты. Если бы народ не спал, то, несомненно, напал бы на расклейщиков. Старые плакаты в районе борделей были давно уничтожены; сегодня проститутки не тронули расклейщиков, поскольку, скорее всего, были рады, что «Инспектора Дхара и убийцу девушек в клетушках» заменяют новым оскорблением – на этот раз кого-то другого.
Однако при ближайшем рассмотрении Вайнод отметил, что новый плакат не очень-то отличается от старого. Поза молодой женщины, висящей через плечо Дхара, была той же самой, не важно, жива она была или мертва; и снова, хотя и не там, где прежде, на твердом красивом лице Инспектора Дхара был кровоподтек. Чем дольше Вайнод смотрел на новый плакат, тем больше он обнаруживал сходства с предыдущим; карлику показалось, что на Дхаре та же самая рваная рубашка. Это, возможно, объясняет, почему карлик лишь более чем через два часа разъездов по Бомбею осознал наконец, что мир ознаменован рождением нового фильма об Инспекторе Дхаре. Вайноду не терпелось увидеть его.
А вокруг в районе красных фонарей кишмя кишела необъяснимая жизнь – со своими сделками, со своим предательством и страхом, со своим скрытым от глаз насилием, – во всяком случае, такой она представлялась возбужденному карлику. Единственное, о чем можно было сказать с полной уверенностью, – это что в Бомбее никто, сколько бы там ни было публичных домов, – действительно никто – не трахал козу.
15
Брат-близнец Дхара
Старые миссионеры заснули
На той же неделе между Рождеством и новым, 1990 годом, когда первый американский миссионер должен был явиться в приход Святого Игнатия в Мазагаоне, все тамошние службы готовились к празднику. Храм Святого Игнатия был достопримечательностью Бомбея, ему вскоре исполнялось сто двадцать пять лет, и все эти годы приход нес свою духовную и светскую службу без помощи какого-то американца. Обязанности по руководству приходом были возложены на трех человек, и они преуспели в этом почти как Святая Троица. Настоятель, отец Джулиан, – шестидесяти восьмилетний англичанин; старший священник, семидесяти двухлетний отец Сесил и к тому же индиец, и брат Габриэль семидесяти пяти лет, покинувший Испанию после Гражданской войны, представляли собой триумвират власти, в которой редко кто сомневался и которую никто никогда не отвергал. Все трое были также единодушны в том, что святой Игнатий может продолжать служение человечеству и Царствию Небесному без помощи какого-то там американца, однако он был им все же предложен. Вообще-то, они предпочли бы индийца или по крайней мере европейца, но, поскольку средний возраст этих трех мудрых людей составлял семьдесят один год и восемь месяцев, их привлекал один аспект в этом, как они его называли, «юноше»-схоласте. В свои тридцать девять лет Мартин Миллс не был ребенком. Только доктор Дарувалла мог бы счесть «юного» Мартина неподобающе старым для человека, который еще лишь учится на священника. То, что так называемому схоласту почти сорок лет, не сильно смущало отца Джулиана, отца Сесила и брата Габриэля, однако они разделяли убеждение, что значение 125-летнего юбилея приуменьшено их обязанностью принять бывшего калифорнийца, который вроде как любит гавайские рубашки.
Об этом забавном чудачестве они узнали из досье Мартина Миллса, в котором были самые лестные рекомендации. Однако отец настоятель сказал, что когда речь идет об американцах, то надо читать между строк. Он указал, например, на то, что Мартин Миллс явно избегал родной Калифорнии, хотя нигде в досье об этом не было ни слова. Он получил образование в других штатах США, а преподавал в Бостоне, от которого до Калифорнии далековато. Это, говорил отец Джулиан, ясно указывало на то, что Мартин Миллс из неблагополучной семьи. Вероятно, он избегал либо своей матери, либо отца.
И наряду с необъяснимой привязанностью Мартина к броскости, что, по заключению отца Джулиана, и объясняло любовь схоласта к гавайским рубашкам, досье отмечало успехи Миллса в преподавании Святого Учения, особенно среди молодежи, несмотря на то что он сам был лишь новичком. Бомбейский колледж Святого Игнатия был на хорошем счету, и предполагалось, что Миллс будет хорошим учителем, пусть большинство его учащихся не были ни католиками, ни даже христианами.
– Лучше не пускать этого психа и охотника за прозелитами к нашим ученикам, – предупредил отец настоятель, хотя в досье Мартина Миллса не было ничего похожего на слова «псих» и «охотник за прозелитами».
В досье говорилось, что он предпринял шестинедельное паломничество как послушник и что во время этого паломничества он не истратил ни цента. Ему удавалось найти места, где можно было жить и работать в обмен на гуманитарную помощь; подразумевалась работа на кухнях с похлебкой для бездомных, в больницах для детей-инвалидов, в домах престарелых, в приютах для больных СПИДом и в клинике для младенцев, страдающих синдромом «пьяного зачатия», – это в индейской резервации США.
Брат Габриэль и отец Сесил были склонны рассматривать досье Мартина Миллса в положительном свете. Отец Джулиан, напротив, цитировал из «О подражании Христу» Фомы Кемпийского[69]: «Постарайся пореже встречаться с людьми молодыми и незнакомыми». Отец настоятель читал досье Мартина Миллса так, как если бы это был код, требующий расшифровки. Учительство в Святом Игнатии, то есть служение в миссии, было частью обычной трехлетней службы в рамках подготовки к священству; это называлось регентством, а за ним следовали еще три года, посвященные изучению богословия. За богословием следовало рукоположение в сан священника. После рукоположения Мартин Миллс завершит четвертый год изучения богословия.
Он окончил двухлетний иезуитский новициат[70] в Святом Алоизии в штате Массачусетс, что отец Джулиан назвал экстремистским выбором, по причине известной суровости тамошних зим. Это попахивало склонностью к самобичеванию и прочим экзекуциям над плотью – даже склонностью к голоданию, что иезуиты не одобряли; они поощряли только умеренные посты. Но опять же казалось, что отец настоятель ищет в досье Мартина Миллса какие-то скрытые изъяны в личности схоласта. Брат Габриэль и отец Сесил обратили внимание отца Джулиана на то, что во время преподавания в Бостоне Мартин вступил в Общество Иисуса Новой Англии. Новициат проходил в штате Массачусетс, так что для Мартина Миллса было естественно послушничать в Святом Алоизии, – на самом деле он не делал никакого сознательного «выбора».
Но почему же он десять лет преподавал в мрачной приходской школе в Бостоне? В его досье ничего не говорилось о том, что школа «мрачная», но признавалось, что она официально не зарегистрирована. На самом деле это было своего рода исправительное учреждение, где юным преступникам давали возможность встать на путь истинный, отказавшись от правонарушений, – насколько отец настоятель мог судить, достигалось это с помощью театральных постановок. Мартин Миллс ставил пьесы, где все роли играли бывшие уголовники, бандиты и проходимцы! В таком окружении Мартин Миллс впервые осознал свое призвание, а именно: он почувствовал присутствие Христа и обратился к священству. Но почему на это потребовалось десять лет? – задавался вопросом отец Джулиан. По окончании новициата Мартин Миллс был направлен в Бостонский колледж изучать философию, что отец настоятель одобрял. Но затем, в середине срока своего регентства, молодой Мартин запросил три месяца испытания в Индии. Означало ли это, что схоласт испытывает сомнения относительно своей профессии? – спрашивал отец Джулиан.
– Ну, скоро мы это узнаем, – сказал отец Сесил. – Мне он кажется совершенно нормальным.
Отец Сесил чуть было не сказал, что Мартин Миллс напоминает ему Лойолу, но передумал, потому что знал, насколько отец настоятель не доверяет тем иезуитам, которые сознательно брали себе за образец жизнь святого Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов, Общества Иисуса.
[69] Фома Кемпийский (ок. 1380–1471) – немецкий монах и священник, духовный воспитатель, предполагаемый автор книги «О подражании Христу».
[70] Новициа́т – в католической церкви период послушничества, то есть испытания вступающих в монашеский орден новициев. Минимальная продолжительность новициата в латинском обряде составляет 12 месяцев.