Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Халле апеллировал к новому направлению в политических науках, которое недавно представило достаточно тонкое обоснование такого образа мысли. В 1960 г. экономист Томас Шеллинг опубликовал свою прорывную работу «Стратегия конфликта», в которой конфликты из разряда «пан или пропал» анализировались в плане наилучших стратегий, которые могут выбрать участники. Один из выводов состоял в том, что в игре в «труса» – где проигрывает тот, кто первым струсит, – рациональная стратегия заключается в том, чтобы вести себя иррационально, т. е. убедить противника, что вы не способны распознать момент, когда пора пойти на попятную. Соответственно, он не осмелится испытать вас. Рациональному агенту сложно создать убедительную видимость иррациональности: если ваш оппонент знает, что это просто показуха, нужная для стратегических целей, и это не сработает. Но это не совсем проблема для агентов, которые по-настоящему иррациональны. Их угрозы убедительны, поскольку они не способны на расчет. Поэтому у бездумных, нерасчетливых демократий, которые не знают, как блефовать и не умеют играть в шахматы, было преимущество.

Карибский кризис подверг некоторые из этих теорий испытанию. Глядя в прошлое, можно сказать, что причиной для страхов стала тонкая грань не просто между успехом и провалом, но и между рациональностью и иррациональностью в демократической политике. Даже сегодня, учитывая, что стояло на кону, по-прежнему шокирует, насколько президент Кеннеди был озабочен тем, как его реакцию на кризис воспримут избиратели на предстоящих промежуточных выборах. Когда он впервые узнал о развертывании русских ракет на Кубе, он расстроился из-за неудачного момента: разве нельзя было отложить этот кризис на месяц, пока не пройдут выборы? Когда же стало ясно, что отложить кризис не получится, Кеннеди понял, что должен поднять ставки. Он не мог позволить себе показаться в глазах избирателей слабаком. Демократических политиков часто упрекают в том, что они не видят более широкой картины, поскольку неумолимый электоральный цикл просто не дает им ее увидеть. Единственное, что они могут видеть, – так это путь к следующему раунду голосований. В данном случае опасности подвергалось будущее всего мира, а Кеннеди волновался о том, не потеряет ли из-за этого его партия места в Конгрессе. Это кажется гротеском[47].

Но в этом случае близорукость стала преимуществом. Она позволила привязать реакцию Кеннеди к ситуации, в которой из-за экзистенциальных рисков политик с большей свободой действий был бы парализован нерешительностью. В период кризиса президентом Кеннеди двигали два безусловных, как сам он считал, требования демократического общественного мнения: во-первых, он должен был сделать все, что в его власти, чтобы избежать конфликта; во-вторых, никто не должен был видеть, что он пошел на попятную. Демократии терпеть не могут ненужные войны, но также они не выносят уступки. Это не слишком разумная позиция, поскольку два этих императива могут противоречить друг другу: порой, чтобы избежать войны, необходимо отступить; в других случаях, чтобы не отступать, приходится идти на войну. Но в этом столкновении неразумность помогла Кеннеди. Он знал, что связан бездумным общественным мнением, и переиграть его стало сложнее.

Бездумность демократического общественного мнения может быть не только тактическим преимуществом, но и утешением. Легко упустить из виду, что демократические политики могут найти утешение в неумолимых требованиях электоральной политики: она гарантирует им, что решения, которые им приходится принимать, поддаются контролю. Вопрос о том, что подумает обыватель, кажется до смешного напыщенным, когда речь идет о решениях намного большей значимости, однако напыщенность демократии – т. е. отсутствие у нее чувства меры – помогает политикам сохранить здравомыслие. В одном из наиболее известных диалогов, имевших место во время кризиса, президент и его брат успокаивали друг друга тем, что их загнали в угол. Это была частная беседа вечером 22 октября, которая была записана на магнитофон.

Хрущева, конечно, были свои ограничения. Он тоже должен был беспокоиться о том, что подумают другие – его коллеги, генералы, партия и даже общество. Автократы часто чрезвычайно чувствительны к общественному мнению, вот почему они тратят столько сил на его контроль. Но у Хрущева руки были не так связаны, в том смысле, что он мог определять собственный график кризиса – когда его раздуть, а когда затушить. Эта относительная свобода действий, возможно, объясняет, почему ему было намного сложнее сохранить здравомыслие. Беспорядочность и даже некоторую маниакальность в выступлениях Хрущева в период кризиса часто принимают за доказательство того, что он был заложником конкурирующих кремлевских группировок. Но так же вероятно и то, что это признак его неуверенности. Он мучился тиранией выбора.

Военные специалисты из числа реалистов по-прежнему настаивают: причина, по которой Хрущев сдал назад, состояла в том, что его переиграли; американский ядерный арсенал был в 4 раза больше арсенала Советов, а это означало, что в любом окончательном столкновении, как бы плохо оно ни закончилось для каждого участника, русским все равно было бы хуже. Они проиграли бы. В этом смысле именно Хрущев блефовал. Возможно, его соблазнило то, что Кеннеди не стал воевать из-за Берлина, или же определенную роль сыграло его собственное впечатление о Кеннеди как молодом и неопытном человеке, так что он решил испытать удачу. Но помогло то, что демократии не умеют блефовать, поскольку в покере те, кто не умеют блефовать, – это еще и те, с кем невозможно блефовать. Они игнорируют сигналы. Опытные игроки в покер всегда скажут, что против таких людей играть сложнее всего, особенно в решающей игре с очень высокими ставками.

Одно из важнейших решений Кеннеди в период этого двухнедельного кризиса заключалось в том, что он опубликовал спутниковые фотоснимки, показывающие, что делали Советы. Сообщив США и всему миру о том, как его администрацию провели, он подкрепил свое намерение не дать Советам спуску. Реалисты, включая Липпмана, думали, что Кеннеди наивен и неосторожен: зачем рисковать, привлекая необразованное общественное мнение к наиважнейшим спорам, которые лучше всего провели бы государственные мужи за закрытыми дверями? Однако Кеннеди понимал, что необразованное общественное мнение было одним из его козырей на этих переговорах; оно сигнализировало Советам, что он не мог позволить себе пойти на попятную.

Главная задача для Кеннеди – помочь Хрущеву отступить, но так, чтобы это не казалось уступкой. И в этом ему существенную помощь оказал Липпман. 25 октября Липпман написал статью, в которой указал на то, что американцы в обмен на вывод русских ракет с Кубы уберут свои ракеты из Турции. Хрущев считал, что Липпман говорит от лица администрации и тем самым дает сигнал о готовности к компромиссу. На самом деле, Липпман не говорил от лица Кеннеди; его влияние в Вашингтоне было тогда незначительным. Годом ранее президент жаловался: «Я знаю, что Хрущев читает его и думает, что Уолтер Липпман представляет официальный американский курс. Как бы мне решить эту проблему?» (цит. по: [Beschloss, 1991, р. 110]). Теперь непонимание Хрущевым положения Липпмана – будучи автократом, он не мог понять, как журналист мог говорить такие вещи, если только не получил разрешения, – выручило Кеннеди. Оно подтолкнуло Бобби Кеннеди отправить частное сообщение русскому послу в Вашингтоне о том, что его брат может предпринять действия только в том случае, если они не будут выглядеть сделкой, поскольку демократическое общественное мнение этого не допустит. Первым ход должен был сделать Хрущев, причем безо всяких условий, и именно это он и сделал. Он думал, что Липпман дал ему подсказку. Через пять месяцев Кеннеди вывел вооружение из Турции. Это был триумф демократической непредумышленности: звездный час Зелига.

Как и в любом другом кризисе, не обошлось и без везения. Американской демократии в 1962 г. повезло с ее лидерами. Темперамент Кеннеди оказался подходящим для кризиса – и его осторожность, и его решительность. Все могло бы получиться совсем иначе, если бы на посту был его вице-президент Линдон Джонсон, более воинственный, но и более скрытный человек (хотя при Джонсоне Хрущев, возможно, не стал бы испытывать судьбу). Однако мирное разрешение кризиса было не просто удачей. Кризис соответствовал темпераменту самой демократии, которая хотела мира, но не хотела идти на компромисс, а потому у ее лидеров осталось мало вариантов, но было некоторое пространство для переговоров. Беспорядочность демократической общественной жизни – отсутствие чувства меры, тенденция к порождению запутанных сообщений – помогла основным игрокам выбраться из этой ситуации.

Исход не стал однозначной победой. Катастрофа была предотвращена, и только. Однако предотвращение катастроф – и есть то, что дает демократии ее преимущество: пока ничего ужасного не случилось, демократия в выигрыше, поскольку в долгосрочной перспективе у нее всегда будет решающее преимущество. Если мир не уничтожен, значит демократия продолжает двигаться вперед. В определенном смысле это и было уроком Кеннана. Если западная демократия сможет сдерживать себя и уклоняться от безумных, разрушительных для всех участников, столкновений, тогда она переиграет конкурента и переживет его. Однако Карибский кризис был именно таким безумным столкновением, которого демократия, по мысли Кеннана, должна избегать. Он привел его в ужас (хотя он и признал, что Кеннеди «мастерски» справился с ним) (см.: [Gaddis, 2011]). Поэтому исход в какой-то мере затуманил урок, который Кеннан хотел преподать. Американская демократия избежала катастрофы лишь потому, что подошла к самому краю. Она не проявила качеств, которые должна была, по мнению Кеннана, приобрести, а именно: терпения, прозорливости, бдительности, желания смотреть вдаль и отказываться от ненужных рисков. Ее застали врасплох, она почувствовала себя обманутой, закрыла глаза на риски, задержала дыхание и выжила. Она жила мгновением.

Как только стало ясно, что конца света не будет, американские избиратели вернулись к обычному распорядку демократической жизни. Прошли промежуточные выборы, и демократы получили лучшие результаты, чем могли бы ожидать до того, как кризис усилил позиции Кеннеди (хотя и не такие хорошие, как они сами надеялись, учитывая, что только что спасли мир). Как обычно, локальные вопросы и краткосрочные неурядицы оказались важнее более глобальных проблем. Кризис не вернул демократии чувство перспективы. Токвиль надеялся, что прикосновение к катастрофе могло бы пробудить демократию, показав ей необходимость взять судьбу в свои руки. Но не в этом случае. Катастрофа, которая едва не случилась, попросту напомнила людям о том, что некоторые вещи не в их власти. Что еще вы можете сделать, заглянув в пропасть, кроме как перекреститься и отвести взгляд? Опыт оказался не слишком поучительным. Это было, скорее, провиденциальное событие, а потому сложно понять, какие нефаталистические выводы можно из него сделать. Карибский кризис подкрепил веру в то, что судьба на стороне демократии.

В то же самое время разворачивался другой демократический кризис, который в каком-то смысле больше соответствует образовательной модели, описанной Токвилем. Именно тогда, когда США были застигнуты врасплох советским продвижением на Кубе, Индию застало врасплох нападение китайцев на гималайской границе. У индийского правительства было меньше причин изумляться, поскольку китайцы не особенно скрывали свои намерения. На протяжении всего 1961 г. китайское правительство грозилось, что вернет себе спорные индийские территории силой. В декабре этого года индийский премьер-министр Неру заявил парламенту, что угрозы эти не следует принимать всерьез, поскольку война Индии и Китая может втянуть сверхдержавы в ядерный конфликт. А потому она немыслима. Он был уверен в том, что китайцы блефуют.

Тем не менее Неру чувствовал себя обязанным создать видимость отпора. Весной 1962 г. ему предстояли общие выборы, а как он сам любил говорить, «во время выборов кажется, что народ обуяли бесы» (цит. по: [Gopal, 1984, р. 182]). Националистическое возбуждение и бряцание оружием в лагере популистских политиков убедили его выдвинуть дополнительные войска в спорный регион, пообещав защитить его от любой угрозы. Но блефовал в этом случае как раз Неру. Это перемещение войск должно было, по его мысли, стать бальзамом на раны общественного мнения, но он не думал, что солдатам придется на самом деле воевать. Соответственно, они не были подготовлены и экипированы для боевых действий. Неру думал, что демонстрация решимости – все, что потребуется.

Но он ошибся: демократии не умеют блефовать. Китайцев не обманули заверения Неру, будто Индия готова отразить любое нападение. Они понимали, что ему было важнее успокоить общественное мнение внутри страны, чем разобраться с реальной возможностью войны. Его мотивы были прозрачными, а потому они опровергали сами себя. 20 октября китайские войска вторглись и подавили индийское сопротивление. За пару дней стало ясно, что индийская армия разгромлена. И к этому же моменту мир узнал, что США и СССР вступили в свой грозивший тотальным уничтожением танец вокруг Кубы. Надежды Неру на то, что возможность международной эскалации отпугнет китайцев, оказались беспочвенными. Международные противоречия усилились настолько, что китайско-индийская война казалась чем-то совершенно лишним. Миру было, о чем волноваться, и китайцы сумели поймать момент. Индийской демократии пришлось выкручиваться самостоятельно.

Неру всегда считал индийскую демократию чем-то особенным. Он находился на посту премьер-министра Индии со времен обретения страной независимости, и, как он сказал американскому послу Джону Кеннету Гэлбрейту, видел в себе «школьного учителя… последнего англичанина, которому приходится управлять Индией» [Ibid.]. Его темперамент и манеры были аристократическими: он надеялся обучить индийский народ демократии и оградить его от наихудших инстинктов. Неру хотел, чтобы Индия проложила себе путь между двумя противоборствующими сторонами в «холодной войне», не связываясь ни с одной из них и предлагая тем самым альтернативу обеим. Он пытался наводить мосты между социализмом в советском его варианте и западным демократическим капитализмом. Под его руководством Индия выполнила несколько пятилетних планов, одобренных парламентом, причем индийское государство, с одной стороны, в значительной мере сдерживало экономику различными контролирующими механизмами, а с другой – выделяло слабым секторам значительные субсидии. Идея Неру состояла в том, что индийская демократия должна отказаться от головокружительного роста ради устойчивого прогресса и заменить хаотические условия свободного рынка государственным управлением. Это была бы демократия совсем не в духе Америки.

Однако кризис октября 1962 г. говорил о том, что индийская демократия в конечном счете не слишком отличается от всех остальных. Она страдала от обычных демократических слабостей – невнимательности и чрезмерности. Ее застало врасплох событие, из-за которого она все время волновалась. Действительно, бесконечная болтовня о китайской угрозе – одна из причин, по которой ее в итоге было так сложно принять всерьез. Об индийских политиках можно было бы сказать ровно то же, что Токвиль написал о французском политическом классе накануне революции 1848 г.: они «утверждали все эти вещи так часто, не слишком в них веря, что в конечном счете вообще перестали в них верить, как раз в тот момент, когда они действительно сбылись» [Tocqueville, 1948, р. 15]. Одна из причин, по которым демократии легко застать врасплох, в том, что они вечно кричат «Волки, волки!» Казалось, что безжалостность и решительность китайской интервенции подчеркивает различие между демократией и автократией: одна много говорит, но почти ничего не делает, тогда как другая просто делает все молча.

Однако индийская реакция на войну не только проиллюстрировала хорошо известные слабости реальной демократии, но также указала на некоторые из таящихся в ней сил. Страна и ее политическая элита довольно быстро осознали свои ошибки и попытались от них избавиться. В своем выступлении 22 октября Неру заявил индийскому народу: «Мы потеряли контакт с реальностью современного мира и жили в искусственной атмосфере, которую сами же и создали, но из-за резкого толчка нас из нее выкинуло, всех нас, и правительство, и народ» (цит. по: [Gopal, 1984, р. 223]). Хотя имела место кое-какая сдержанная критика самого Неру и его неготовности, общественное мнение не стало громить правительство. Напротив, оно консолидировалось, и по всей стране прошли многочисленные демонстрации в знак его поддержки. У китайцев, ведущих наступление, не все было гладко, некоторые индийские части оказали серьезное сопротивление, и после четырех дней военных действий китайцы остановились и объявили о прекращении огня. Теперь они находились в глубине индийской территории, хотя и вдали от основных населенных центров. Если бы они стали продвигаться дальше, то столкнулись бы с серьезным народным сопротивлением. У Китая не было желания ввязываться в конфликт с неопределенными последствиями, в котором они могли бы проиграть. Токвиль был прав: автократия, которая не наносит демократии быстрого поражения, рискует ей проиграть. Война стала для Индии унижением. Но не катастрофой.

Также у индийской демократии были преимущества в ее гибкости. Это была не демократическая гибкость в том смысле, в котором Неру представлял ее ранее, придумав себе неприсоединившуюся Индию, способную выбирать союзников в соответствии с собственными моральными принципами. Скорее, это была гибкость отчаявшегося. Демократии в кризисной ситуации не цепляются за свои принципы. Они принимают помощь от кого угодно. Так и Неру был готов принять военную помощь от любой страны. Он пошел на сближение с американцами, которых раньше старался обходить стороной. Пока Карибский кризис не достиг развязки, американцы хранили молчание. Однако как только кризис миновал, они дали понять, что предоставят помощь, и это помогло сдержать продвижение китайцев, когда военные действия в ноябре снова возобновились. В то же самое время Неру покупал оружие у русских. Он даже связался с израильским правительством, пытаясь найти еще один источник военных поставок, но его заблокировали египтяне.

Демократии не слишком задирают нос, когда приходится разбираться со своими ошибками, и главная причина в том, что допускают они их очень много. Обычно они довольно прагматичны. Как сказал Токвиль, в демократии бывает много пожаров, однако часто их тушат. Проблема демократий не в том, чтобы признать свои ошибки, а в том, чтобы заметить их среди всего этого шума. Как только становится ясно, что нужно что-то делать, выборным политикам не остается ничего другого, кроме как действовать, даже если приходится пользоваться теми возможностями, которые раньше отвергались как неприемлемые. Автократам намного сложнее признать собственные оплошности. Они не желают просить помощи у неприятных им сторон, поскольку это означало бы публичное признание того, что что-то пошло не так. Они предпочитают страдать молча (т. е. позволяют молча страдать своему населению). Китайское правительство в 1962 г. никогда не стало бы ни о чем просить американцев, и неважно, насколько плохо шли у него дела. Индийская демократия, перепугавшись в октябре 1962 г., в какой-то мере утратила представление о своей особой морали. Она показала себя скорее приспособляемой, чем принципиальной. Но также она показала, что умеет выживать.

Это указывает на фундаментальное различие между индийской демократией и китайской автократией на тот период. Китайское государство, централизованное, основанное преимущественно на силе принуждения и идеологии, было хорошо приспособлено к военному конфликту того рода, который оно спланировало против гораздо менее подготовленного и организованного индийского режима. Однако это столкновение было отвлекающим маневром, и задумано оно было именно для того, чтобы отвлечь от фундаментального кризиса, охватившего китайскую нацию, – голода, который, по сегодняшним оценкам, в период с 1958 по 1962 г. стал причиной преждевременной смерти 40 млн человек. В 1962 г. весь остальной мир еще почти ничего не знал о катастрофе внутри Китая, поскольку режим никак о ней не оповещал. Его политика коллективизации в сельском хозяйстве способствовала этому кризису; хуже того, отказ признавать масштаб проблемы и искать помощь вне страны превратили эти политические ошибки в одну из величайших рукотворных катастроф XX в. Когда китайское государство совершало серьезные ошибки, последствия были невообразимы. Индийская демократия, несмотря на все ее прегрешения, никогда не допускала таких серьезных ошибок.

Позже в XX в. лауреат Нобелевской премии индийский экономист Амартия Сен прославится своим тезисом о том, что в демократиях не бывает голода, поскольку свободное общественное мнение заставляет демократических политиков принимать меры, пока еще не слишком поздно. Люди умирают с голоду не из-за дефицита еды, а из-за дефицита информации. Однако в 1962 г. время для этой идеи еще не пришло. На этот момент в критических обстоятельствах военного столкновения Индия, подвергнувшаяся китайскому нападению, выглядела слабой и уязвимой. Казалось, что китайско-индийская война не столько раскрывает внутренние преимущества демократии, сколько подтверждает некоторые традиционные опасения. Демократия оставалась хаотичной, беспорядочной и легкомысленной. Тогда как автократия была безжалостной и решительной. Индийцы попробовали блефовать с китайцами и были пойманы на блефе. Но в конечном счете тот факт, что они раскрылись, пошел индийской демократии на пользу, поскольку помешал случиться худшему. Только системы, которые не могут раскрыться, способны сделать самое худшее, на что они только способны.

Истина в том, что демократии не умеют блефовать. События конца 1962 г. в значительной мере подтвердили это. Но также они указали на то, что есть вещи похуже, чем неумение блефовать.

Старик и скандал

Неру на момент китайской войны было 72 года, и премьер-министром к этому времени он был уже более 15 лет. Его ошибочные суждения в предверии конфликта позволяли сделать вывод, что он слишком засиделся: учитель-патриарх казался тяжеловесным и потерявшим контакт с реальностью. Хотя он был лишь на 10 лет старше китайских руководителей – крепкого Мао Цзэдуна и его вечного помощника, улыбчивого и весьма опытного Чжоу Эньлая, – на их фоне он казался человеком прошлого поколения, совсем другого, чем Джон Ф. Кеннеди, который был настолько молод, что годился ему в сыновья. Кеннеди символизировал способность демократий к самообновлению. Неру в сравнении с ним выглядел старомодным и закостеневшим. Он, казалось, символизировал то, как демократии застывают в самих себе.

Однако в 1962 г. Неру был гораздо более типичен для демократии, чем Кеннеди. Карибский кризис, если рассматривать его вне контекста, создает неверное впечатление, будто «холодная война» сводилась к противостоянию молодой демократии и закаленной в боях автократии: моложавый и относительно неопытный Кеннеди против более старого, матерого Хрущева; старик недооценивает молодого и вынужден за это заплатить. Мы привыкли считать советскую систему геронтократией, поскольку у любого автократического режима при смене одного руководителя другим возникает проблема: если только не произойдет революция, обычно следующему приходится ждать, пока не умрет первый. У демократии таких проблем нет. По крайней мере, такова теория. Однако в 1962 г. во многих странах она не соответствовала практике. Геронтократия казалась не столько советской проблемой, сколько проблемой демократии.

Еще в 1947 г. в «Истоках советского поведения» Кеннан задал временные рамки, которые, по его мнению, следовало принять, чтобы долгосрочная политика сдерживания могла сработать: от 10 до 15 лет. Для любой демократии это был большой срок, поэтому он и требовал терпения. Он был длиннее двух мировых войн вместе взятых, составлял не менее трех президентских циклов, половину одного поколения. Демократии должны были ждать, пока фундаментальная негибкость не начнет сказываться на советской системе. Однако в 1962 г. эти установленные Кеннаном сроки подошли к концу. И выяснилось, что они были слишком короткими.

Советский Союз пережил событие, которое, как надеялся Кеннан, могло бы ускорить его крах – передачу власти от одного руководителя другому. Сталин умер в 1953 г., и после жестокой партийной борьбы его сменил Хрущев. Новый лидер предпринял ряд попыток изменить политическую культуру Советского Союза, критикуя своего предшественника и запустив некоторые довольно беспорядочные реформы наиболее репрессивных структур государства. Но вскоре все это кончилось. Эксперименты с открытостью быстро прикрыли, и режим снова взял контроль в свои руки. Кеннан был по-прежнему убежден в том, что негибкость Запада аннулировала реформы Хрущева, прежде чем они могли разъесть основы советской системы. Придерживаясь наижесточайшей версии сдерживания – не уступать ни пяди земли – США помогли сторонникам жесткой политики в Москве вернуть себе власть. Подражание русским привело к тому, что русские стали подражать сами себе.

Так или иначе, Советы смогли осуществить передачу власти между политическими поколениями и не развалились. К 1962 г. именно демократии выглядели так, словно бы они боялись меняться. Большинством из них управляли старики, которые, казалось, не желали уходить. Часто эти люди были, подобно Неру, отцами-основателями политических систем, которыми они правили. Отец западногерманской демократии Конрад Аденауэр в 1962 г. был по-прежнему на посту, как и отец израильской демократии Давид Бен-Гурион. Во Франции во главе пятой республики стоял ее архитектор Шарль де Голль, который замышлял ее в качестве инструмента президентской власти и своего личного престижа. Ни одна из этих демократий не смогла к этому моменту передать верховную власть (Израиль сделал попытку в 1954 г., однако через год Бен-Гуриона снова позвали к рулю; казалось, что страна без него никак не управится). Было не совсем понятно, что приведет к смене караула. Может быть, сначала старики должны были умереть?

Казалось, что стабильность многих новых демократий куплена высокой ценой. А потому возникал вопрос, действительно ли это демократии. Западная Германия, Франция, Индия и Израиль некоторым комментаторам представлялись, скорее уж, патерналистскими режимами, в которых дети боялись того, что надо будет жить без взрослых. Альтернатива, впрочем, была не намного привлекательнее. Новые демократии, умевшие менять своих лидеров, казалось, не могли остановиться. Япония сменила семерых премьер-министров за одно десятилетие, предшествующее 1962 г., а Италия – десятерых. Во Франции в период 1947–1958 гг. сменилось 20 правительств, что как раз и позволило Пятой республике де Голля прийти на место Четвертой республики. Двойная проблема демократии оставалась все той же: она меняла свои мнения либо слишком быстро, либо слишком медленно.

В 1962 г. вопрос о том, как найти путь между нестабильностью и политическим склерозом, наиболее остро встал в Западной Германии. Аденауэру на тот момент было 86 лет, Кеннеди он вполне годился в дедушки. В 1917 г., когда родился Кеннеди, Аденауэр был уже мэром Кёльна. Он пережил все катастрофические взлеты и падения немецкой демократии первой половины XX в. Он считал, что его задача – не допустить ничего подобного в будущем. Западной Германии была нужна стабильность, безопасность и сильная рука, которая держит штурвал. И Аденауэр полагал, что нет другого человека, который мог бы выполнить эту задачу. В 1954 г. на одной конференции подслушали, как он жалуется министрам иностранных дел Бельгии и Люксембурга: «Что станет с Германией, когда я уйду?» Приход к власти де Голля и довольно хорошие отношения, которые Аденауэр с ним установил, лишь укрепляли его в том, что никто другой для этой работы не годится: великие государственные мужи нуждаются друг в друге. В 1961 г. его убедили взять на себя обязательство уйти в отставку до следующих федеральных выборов, но это должно было случиться только в 1965 г., когда ему исполнилось бы уже 89 лет. Кто знал, что случится за это время?

[47] Еще более серьезное обвинение, выдвинутое впоследствии некоторыми республиканцами, утверждало, что Кеннеди специально подгадал с моментом кризиса, чтобы он подыграл ему на выборах. Это обвинение анализируется и отвергается в работе: [Paterson, Brophy, 1986, р. 87–119].