Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для обоих вопрос оставался тем же, что и для Токвиля с Миллем: как демократии могут учиться на своих ошибках? Липпман боялся, что в доктрине Трумэна скрывалась идея безнаказанности: в долгосрочной перспективе ошибки не имеют большого значения. Единственное, что имело значение, так это поддержка демократии везде, где только можно. Моральный риск очевиден: демократии никогда не придется учиться, а потому она будет делать одни и те же ошибки. Кеннан соглашался, что демократии, скорее всего, действительно будут делать одни и те же ошибки. Это означало, что научиться они могут только в том случае, если посмотрят на историческую ошибку, которую допустили Советы. Демократиям вечно не хватает чувства перспективы и дать его им может только нечто внешнее. Но Липпман думал, что эта внешняя перспектива искажена. Она превращала демократию в некий монолит, увиденный сквозь призму противника-монолита. Она игнорировала все иные ошибки, которые демократии все еще могут допускать.

Кеннан пытался предложить демократии прагматическое мировоззрение, которое было бы чувствительным к ее недостаткам. Наверняка было известно лишь то, что идеологические альтернативы хуже. Он считал себя реалистом. Однако он просил слишком многого. И вскоре сам это признал. Ни одно долгосрочное мировоззрение не может быть по-настоящему прагматичным, и ни одна демократическая страна не может учиться на ошибках другого народа. Сдерживание стало означать перманентную конфронтацию и взаимные подозрения. Оно породило особый менталитет, одновременно беззаботный и бездумный. Со временем оно превратилось в вызывавшую отвращение Кеннана политику, известную под именем «обнуления» (rollback): Запад должен всегда давать отпор Советам, причем его удар должен быть сильнее полученного. Когда это случилось, Кеннан понял, что он согласен с Липпманом. Взгляд вдаль для демократии опасен. Он заводит в ловушку. Чем увереннее демократии в собственной судьбе, тем с большей вероятностью они отклоняются от курса.

Вера в будущее, которая должна подкреплять терпение, в конечном счете его подрывает.

Вид с горы

Липпман – это Зелиг политики XX в. Он появляется в каждом месте, во все важные моменты, хотя, глядя в прошлое, его легко не заметить. Запоминаются люди, рядом с которыми он стоит.

После войны австрийский экономист Фридрих Хайек тоже неожиданно прославился. Косвенной причиной, как и в случае Кеннана, послужил Липпман. Еще в 1937 г. Липпман опубликовал книгу под названием «Хорошее общество», в которой доказывал, что политика «Нового курса» создавала все больше угроз для свободы индивида: он считал, что чрезвычайная ситуация 1933 г. превратилась в предлог для чрезмерного государственного контроля. Хайек, вдохновившись в определенной мере примером Липпмана, написал для широкой публики собственную небольшую книгу об угрозе свободе со стороны централизованного планирования [Науек, 1944; Хайек, 2005]. Он назвал ее «Дорога к рабству» – это выражение было взято с последних страниц «Демократии в Америке» Токвиля[41].

Книга Хайека была опубликована в 1944 г. Другие экономисты, которые в ту пору размышляли о возможностях и границах послевоенного мира, приняли ее в целом благосклонно. Кейнс сказал Хайеку, что со многим он согласен, хотя в чрезвычайно уверенных заявлениях Хайека он видел нечто донкихотское. В 1945 г. «Reader’s Digest» опубликовал сокращенную версию, благодаря которой основные аргументы Хайека стали доступны для максимально широкой публики в США. Для некоторых она стала своего рода библией.

Хайек утверждал, что демократии могут видеть в планировании способ добиться контроля над рыночными силами, но на самом деле это иллюзия. В действительности планирование ведет к полной потере демократического контроля. Ни одно сообщество избирателей никогда не придет к согласию по экономическому плану – это было бы слишком сложно и всегда было бы слишком много конкурирующих интересов, – поэтому для планирования необходима элитная группа экспертов, которая принимала бы решения о том, кто и что получает. Демократия означает правление большинства, но большинство не может согласиться с планами. Поэтому есть всего две возможности. Либо большинство соглашается передоверить все важные решения кому-то другому. Либо же оно соглашается отказаться от самой идеи плана. Хайек думал, что единственный способ спасти демократию – это убедить ее выбрать второй вариант.

С 1945 г. Хайек стал проводить собрания либеральных интеллектуалов, чьей задачей была разработка парадоксального аргумента, что демократии смогут сохранить контроль над своей судьбой лишь в том случае, если откажутся ее контролировать. Люди должны будут научиться жить в ситуации неопределенности. Хайек думал, что главная задача послевоенных демократий – научиться понимать свои пределы.

Со временем Хайек нашел спонсора, составил программу и список участников конференции, которая должна была пройти на швейцарском курорте Мон Пелерин в апреле 1947 г. Липпман был приглашен, но не приехал – он был слишком занят сражениями у себя на родине. В конференции участвовал австрийский коллега Хайека Людвиг фон Мизес, а также Карл Поппер, Майкл Полани и ряд более молодых европейских и американских интеллектуалов, включая Милтона Фридмана из Чикаго. Хайек хотел назвать новое собрание «Обществом Токвиля – Актона», в честь двух героев либерализма XIX в., которым он поклонялся (Актон – это лорд Актон, человек, который сказал, что «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно»). В конечном счете оно получило известность как Общество «Мон Пелерин».

Цель Общества «Мон Пелерин», как ее понимал Хайек, заключалась в том, чтобы придумать противоядие от чувства инерции, которое он замечал вокруг себя. «Фатализм» он считал величайшей угрозой послевоенной эпохи. Он боялся, что истощенные и травмированные демократии Европы проголосуют за социализм, и вряд ли этот выбор покажется им спорным. Казалось, что социал-демократия – государство всеобщего благосостояния, плановая экономика, контроль цен – позволяет забыть об ужасах войны и дает гарантию от повторения экономического хаоса, который к ней привел. Это был шанс начать все с нуля и надежда на более устойчивый, более справедливый мир. Кто же от такого откажется?

Британские избиратели показали пример в 1945 г., отвергнув своего короля-воителя Черчилля ради кроткого Клемента Эттли и его правительства администраторов. В разных странах континентальной Европы появлялись признаки того, что другие избиратели готовы последовать этому примеру или даже сделать кое-что похуже. Немало мест на местных выборах во Франции и Италии получили коммунисты. В Германии региональные плебисциты показали значительную поддержку национализации крупных отраслей промышленности. Большинство людей хотели, чтобы правительство занялось их повседневной борьбой за существование, их тяготами, и предоставило им какие-то гарантии. Хайек думал, что это стремление к гарантиям является смертельно опасной политической ловушкой. Он чувствовал, что нужно обязательно рассказать людям, что у социализма есть альтернатива. Однако нужно было еще, чтобы они захотели выбрать эту альтернативу.

Именно вера в то, что демократии могут научиться контролировать себя, столь разительно отличала Хайека от большинства его современников. В этом заключалась большая разница между ним и Липпманом, который не особенно верил в способность того или иного демократического режима понять, что он делает. Вера Хайека в демократию также отличала его от другого австрийского экономиста, с которым его часто сравнивают и иногда даже путают, Джозефа Шумпетера.

Шумпетер стал международной знаменитостью в 1942 г. благодаря своей книге «Капитализм, социализм и демократия» [Schumpeter, 1976; Шумпетер, 1982], в которой была раскритикована идея, будто демократии способны выбрать любой курс, какой пожелают. Шумпетер доказывал, что не существует такой вещи, как «общая воля», нет никакого «общего интереса». Избиратели на самом деле не понимают, чего они в долгосрочной перспективе хотят; слишком многие из них хотели противоречивых вещей. Демократия, по Шумпетеру, представлялась попросту механизмом для замены одного правительства другим. Инструмент такой замены – выборы – это просто соревнование двух конкурирующих команд бизнесменов, предлагающих избирателям линейку промышленных товаров, из которых они могут выбирать. В этом соревновании выиграют политики, которые предложили наиболее привлекательный товар. Социализм был привлекательнее капитализма. Он обещал безопасность, солидарность, спокойствие. Это были банальные обещания, но это не имеет значения, поскольку демократия – довольно банальный бизнес. Избиратели в обычном случае выберут социализм, поскольку альтернативы слишком сложно продать.

Это был слишком фаталистический подход с точки зрения Хайека, который сам считал себя наследником Токвиля, т. е. тем, кто может пробудить европейскую демократию, заставив ее осознать свою судьбу и дав ей шанс вернуть себе определенный контроль над нею. В отличие от Шумпетера, Хайек принимал демократию всерьез, на ее собственных условиях. Это означало, что ответственность несет большинство, а не бизнесмены-торговцы. Это чрезвычайно опасно, поскольку большинство может наделать глупостей и все испортить. Большая ошибка – полагать, что демократия является чем-то самоценным, ведь она может выбрать неверный путь. Демократия, с точки зрения Хайека, ценна лишь в сочетании с капитализмом. И в этом сочетании она ценна чрезвычайно. Она наделила капитализм политической легитимностью и дала ему поддержку общества. Хайек не хотел капитализма без демократии. Поэтому он стремился найти для них способы сосуществования.

Ответ Хайека заключался в том, что рядом с экспериментальным подходом надо поставить фатализм и попросить демократию сделать между ними выбор. Либо то, либо другое. Демократия, которая приняла решение защищать и сохранять экспериментальный подход, со временем поймет, что не может уступать своему желанию безопасности. Она будет блюсти границы власти большинства. Вот в чем заключался урок, вынесенный Хайеком из Токвиля: демократию можно сохранить только тогда, когда демократические режимы научатся оставлять свое будущее открытым. Альтернатива – это тирания большинства.

Но Хайек видел лишь одну сторону проблемы и одну сторону Токвиля. По Токвилю, существует два источника демократического фатализма. Один – в неумолимом стремлении к равенству условий. Второй – в слепой вере в то, что все всегда не так плохо, как кажется. В 1947 г.

Хайек не считал второй момент опасностью, во всяком случае не для измученных и настрадавшихся европейцев. Он боялся первого – того, что поддержка демократией принципа равенства будет куплена ценой веры в будущее. Он не понимал того, что поддержка экспериментального подхода тоже может оказаться смирительной рубашкой. Демократии, которые делают ставку на будущее, закрывают свои возможности в настоящем. Они теряют способность изменять свои условия. Привязка к долгосрочной перспективе – это тоже своего рода близорукость. Демократии, лелеющие взгляд в будущее, не поймут, в чем ошибаются, пока не будет слишком поздно.

Хайек признавал, что он требовал чего-то невероятно сложного, ведь для демократического самоконтроля нужно героическое воздержание. Однако он говорил так, словно это очень просто. Все, что нужно демократиям, – так это оградить себя от искушения. Если демократии будут знать, насколько сложен самоконтроль, они захотят избежать риска его применения. Образ, которым резюмируется все то, чего хотел Хайек и который часто применяли и он сам, и его последователи, – это история Одиссея и сирен. Хайек признавал, что демократия должна быть капитаном своего корабля: если им управляет кто-то другой, значит это на самом деле не демократия. Но путь вперед чрезвычайно опасен. Со всех сторон слышалась сладкая песнь о безопасности: «больше никаких опасностей, никаких рисков, – напевали сторонники планирования, – только придите к нам». Поэтому очень просто было направить корабль на скалы. Хайек хотел, чтобы демократия узнала, как привязать себя к мачте, чтобы воспротивиться социалистической песне сирен. Вот какого самопознания он искал – знания о нашей собственной тяге к искушению.

Это соблазнительный образ. Но в то же время неверный. Во-первых, никто никогда не привязывает самого себя к мачте; чтобы этот метод работал, должен быть тот, кто привяжет вас, а потом отвяжет[42]. Любая демократия, которая привязывает себя, может и отвязать себя. Демократия, которая голосует за конституционные сдержки, сбалансированные бюджетные требования или же за ограничение государственных расходов, может все это отменить все тем же голосованием. Во-вторых, Одиссей знал, где опасность – на скалах, которые были прямо по курсу. Он мог приказать своей команде связать его руки на время, когда он мог поддаться искушению и когда они не должны были слушать его отчаянные просьбы развязать его. Как только корабль удалился от сирен и их пения больше не было слышно, они могли освободить его, а он – снова взять на себя командование. Но когда демократии действительно окажутся вне досягаемости искушающих их сил? Когда их можно будет развязать?

Один из возможных ответов – никогда. Это может означать, что демократии должны создать некоторые постоянные сдержки, ограничивающие правление большинства и защищающие рыночные свободы. Один из способов решения этой задачи заключался в возвращении к традиционному золотому стандарту, который многие (включая Хайека) по-прежнему считали последней защитой от демократической недисциплинированности. Также новые демократии Европы могли бы научиться на примере основания США как государства, в котором для сдерживания правления большинства были созданы специальные конституционные меры. Хайек хотел, чтобы европейские демократии последовали примеру Америки – он разделял взгляд своего героя Актона, который однажды написал: «Мы создали гарантии для защиты демократии, но не создали гарантий для защиты от нее – и в этом отношении Америка нас обогнала» (см.: [Acton, Baron, 1904]). Однако создать гарантии для защиты от демократии – не то же самое, что научить демократию ограничивать саму себя. Постоянно действующие предохранительные меры означают недостаточную веру в способность демократии распознавать опасности, которые ее ожидают.

Другая возможность состояла в том, что демократию нужно ограничивать лишь в кризисной ситуации. Такой кризис в 1947 г. был очевиден. В этот момент европейские демократии, страдавшие от контузии, слишком близко подошли к скалам, чтобы их можно было предоставить самим себе. Когда у Хайека было более оптимистичное настроение, он, казалось, сохранял и эту возможность: если европейские демократии останутся на плаву, со временем они смогут решать за себя, когда они могут безопасно прокладывать собственный курс, а когда должны быть ограничены. И в этом Хайек радикально расходился с Кейнсом. Хайек считал, что стабильная и хорошо работающая демократия будет знать, что в трудные времена не нужно ослаблять собственные ограничения, поскольку она будет понимать риски. Кейнс думал, что весь смысл стабильной демократии, ограниченной комплексом правил, в том, что она может позволить себе ослабить собственные ограничения во время кризиса, чтобы суметь проложить курс в сторону от опасности. Кейнс считал, что, чем ближе скалы, тем больше нужно свободы действий. Хайек верил в прямо противоположное.

В общем и целом Кейнс оказался прав, поскольку он понял, что кризисы по самой своей природе всегда застают демократии врасплох. Именно поэтому это кризисы. И по этой именно причине метафора сирен не работает. Никто не знает, где находятся скалы. Демократии не могут привязать себя к мачте, выждав определенное время, а потом освободиться, когда опасность миновала. Либо они должны быть постоянно привязаны, чтобы они не могли высвободиться, и в этом случае не они управляют кораблем, либо они должны быть привязаны достаточно свободно, чтобы можно было освободиться, а в таком случае они вполне могут разорвать путы в момент опасности. Метафора сирен остается весьма соблазнительной: это метафора сознательной демократии, способной использовать опыт своих прошлых поражений, чтобы управлять собственными слабостями. Но это еще, как покажут более поздние кризисы, опасная фантазия. Мелодию, которую Хайек наигрывал со своей горы Пелерин в 1947 г., предупреждая об искушении демократии сиренами, в то время почти никто не услышал. Он был прав, посчитав, что ей потребуется время, чтобы дойти до людей. И когда они начнут ее слушать, по прошествии многих лет, она сама превратится в пение сирен. И снова приведет к скалам.

Итоги

Кеннан и Хайек думали, каждый по-своему, что послевоенный мир слишком опасен для демократии, чтобы она могла медлить и копаться. Демократиям требовалось взять судьбу в свои руки. Но в то же время ни у одного из них не было иллюзий касательно демократии. Они знали, что копания, путаница, страх и ложные надежды – вот ее modus operandi. Демократии не знали, что для них лучше в тот или иной конкретный момент времени. Кеннан и Хайек оба пытались найти способ, который позволил бы демократиям самим понять это. Они хотели, чтобы у демократий из их кризисной ситуации 1947 г. родилось некое самосознание. Демократии могли взять судьбу в свои руки только одним способом – понять проблематичность таких попыток. Сила, которая возникает из познания ваших собственных слабостей, – вот лучшее, на что вы могли надеяться. Этого же хотел и Черчилль.

Но все же это означало надеяться на слишком многое. Опыт демократий в 1947 г. и позже не привел их к самосознанию. Они не приобрели чувства перспективы. Они продолжали мешкать и решать проблемы от случая к случаю.

В Западной Германии возникла политическая философия, близкая к тому, чего искал Хайек. Она получила название «ордолиберализм» и была связана с некоторыми из основных членов Общества «Мон Пелерин», включая немецкого экономиста Вальтера Ойкена и западногерманского министра финансов Людвига Эрхарда, который вступил в это общество в 1950 г.[43] Ордолибералы считали, что сильное государство необходимо для того, чтобы задавать рамочные условия, на основе которых могли бы работать рыночные силы. Задача государства – контролировать и ограничивать те структуры, которые подрывают работу рынка, в том числе бизнес-картели и несдержанное демократическое большинство.

Это была демократия, которую оградили от ее краткосрочных слабостей в попытке обезопасить долгосрочные преимущества. Но это не было рецептом самосознания демократии. Это была вертикальная схема, выстроенная для того, чтобы держать демократию под надежным контролем.

И она сработала. Западная Германия под мудрым руководством ордолибералов и благодаря деньгам, поступившим по плану Маршалла, добилась процветания, стала устойчивой, безопасной и в самом скором времени достаточно богатой страной. В этом было что-то волшебное. Это волшебство символизировалось одним из первых решающих актов Эрхарда. В июле 1948 г., исполняя функции временного министра финансов, он снял ценовой контроль на некоторые потребительские товары и одним махом уничтожил страшный дефицит послевоенных лет, наводнив магазины товарами, за которыми раньше приходилось охотиться, и создав потребительскую экономику едва ли не за день. Цены взлетели, но потом стабилизировались. После первоначального шока люди постепенно поверили в более достойное будущее и стали меньше доверять социалистическим альтернативам.

Однако это не было моментом истины. Это был административный акт, спущенный сверху на ничего не подозревающее общество при пособничестве военных оккупационных властей. Это не было актом функционирующего государства, поскольку у Западной Германии в 1948 г. все еще не было отдельной конституционной идентичности. Эта была удачная импровизация, призванная создать временную систему, пока она не будет стабилизирована. Она не служила противовесом иллюзиям западногерманской демократии. И она оставляла для них пространство.

[41] Название опиралось на отрывок: «Я вижу, что мои современники привержены двум прямо противоположным, но одинаково гибельным идеям. Одни видят в равенстве лишь порождаемые им анархические тенденции. Они боятся свободы личного выбора, они страшатся самих себя. Другие – их меньше, но они более образованны – придерживаются иной точки зрения. Рядом с дорогой, ведущей от равенства к анархии, они в конце концов обнаружили другую, по которой люди неуклонно движутся к своему закрепощению. Они заранее духовно готовятся к неминуемому рабству, и, не надеясь остаться свободными, они уже сегодня всем сердцем обожают своего будущего хозяина» [Токвиль, 1992, с. 502]. Подробное описание влияния Липпмана на «Дорогу к рабству» см.: [Jackson, 2012, vol. 73, р. 47–68].

[42] Разбор некоторых политических следствий «самосвязывания» см.: [Elster, 1979; 2000].

[43] О ранних связях между Хайеком и немецким ордолиберализмом см.: [Friedrich, 1955, vol. 49, р. 509–525].