Ловушка уверенности. История кризиса демократии от Первой мировой войны до наших дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В действительности конфликт 1939–1945 гг. состоял из двух разных войн. Первая, с 1939 по 1941 г., была борьбой демократии и ее врагов, которую демократические страны на самом деле проиграли. Немногие люди, посмотрев на карту Европы летом 1941 г., подумали бы, что демократия способна тягаться с Гитлером. Второе противоборство, с 1941 по 1945 г., стало грандиозной борьбой обширных империй, которую выиграли США и Советский Союз. В результате фашизм был уничтожен, в том числе в его японском варианте. Но в 1945 г. было намного сложнее, чем в 1918, истолковать исход войны как безусловный триумф демократии. Подданные Сталина гибли десятками миллионов, чтобы сокрушить Гитлера, под принуждением, которое с точки зрения демократии казалось едва ли не гротеском. США, как и в Первой мировой, предоставляли деньги и материальные ресурсы, но человеческие ресурсы в основном были советскими. Демократиям нужна была эта помощь, чтобы противостоять нацизму как проекту, готовому умереть, но не сдаться. Конфликт 1914–1918 гг. было очень сложно считать однозначной борьбой за демократию, пока из него не вышла Россия. И наоборот, конфликт 1939–1945 гг. было сложно считать такой однозначной битвой за демократию, когда Россия в нее вступила.

Сталин на словах поддерживал западные идеи демократии – включая необходимость выборов в Восточной Европе – на конференциях военного времени, проводившихся ради того, чтобы заложить основы послевоенного урегулирования, – сначала в Тегеране (1943 г.), затем в Ялте (1944 г.) и Потсдаме (1945 г.). К 1947 г. стало ясно, что его обещания ничего не стоят. Сталин был заинтересован лишь в тех выборах, в которых выигрывали коммунисты. В противном случае никаких выборов просто не было. На этих конференциях во время войны высветилось еще одно фундаментальное различие между Первой и Второй мировой войной. В 1945 г. не было ни одной попытки созвать международную мирную конференцию, чтобы определить условия нового мирового порядка. Воспоминания о случившемся в Париже в 1919 г. были еще слишком живы. Зато крупные игроки попытались прийти к некоторым соглашениям между собой. Это привело к двум последствиям. Одно состояло в том, что ни о чем особенном договориться не удалось, поскольку все зависело от будущих отношений США и СССР. Другое – в том, что не было выработано единой схемы для нового мирового порядка. Демократии, созданные после Второй мировой войны, родились не в одно мгновение и не под гром аплодисментов. Они возникали постепенно и по-разному, неуверенно выбираясь на свет. Перспективы демократии оставались открытыми и нерешенными.

Однако к 1947 г. возникло ощущение, что время уходит. Появился страх, что пока мир ждет, Советы будут душить демократию везде, где только смогут. Разумная сдержанность относительно перспектив демократии была лучше гордыни. Однако сдержанность не давала ответа на вопросы в чрезвычайной ситуации. Требовалось нечто большее.

Критическая точка была достигнута в начале 1947 г. Поводом стал усиливающийся кризис в Греции и Турции, когда возникли опасения, что политическая нестабильность и экономическая разруха в этих странах подтолкнут их присоединиться к советской сфере влияния. В США администрация Гарри Трумэна решила, что пришла пора занять позицию. Президент попросил Конгресс одобрить выделение помощи в размере 400 млн долл., которыми намеревались поддержать дело свободы в Греции и Турции. В речи, прочитанной 11 марта, он определил политический принцип, на котором основывался его запрос: «В настоящий момент мировой истории почти каждая страна должна сделать выбор между разными образами жизни». Далее Трумэн заявил:

Тем самым были заложены основы того, что вскоре получит название «Доктрина Трумэна».

Трумэн отлично понимал, что греческая демократия в 1947 г. практически не функционировала: страна стояла на пороге гражданской войны, а ее временное демократическое правительство оказалось жестоким и коррумпированным. Всюду то и дело вспыхивало насилие. Американский народ просили поддержать режим, который едва ли соответствовал идеалу первого образа жизни, описанного Трумэном. Однако смысл его речи сводился к тому, что, если защитить греческую демократию от советского влияния, она потом разовьется. «Ни одно правительство не является совершенным, – говорил он. – Одна из главных добродетелей демократии состоит, однако, в том, что ее недостатки всегда налицо, и при демократическом порядке их можно выявить и исправить». Трумэн думал, что американцы не имеют права привередничать. Пришла пора провести черту между демократией и ее альтернативами. И там, где демократия была возможна, она со временем могла как-то усовершенствоваться. Задача Америки – сделать так, чтобы демократия оставалась возможной.

Трумэн заявил о своей вере в то, что демократия нуждалась в защите в тех регионах, где опасность для нее максимальна. Но он не сказал, что это будет значить для демократии, которая предоставляет защиту. Сможет ли она тоже выявлять свои недостатки и исправлять их, когда займется борьбой ради сохранения свободы остальных народов на всем земном шаре? Большинство комментаторов встретили цель, столь ясно обозначенную в речи Трумэна, воодушевлением, но не Липпман, который стал к этому времени самым известным журналистом Америки (единственным его конкурентом в 1947 г. мог быть Г. Л. Менкен). Липпман думал, что Трумэн обманывает самого себя и что его аргументы несостоятельны. Доктрина Трумэна означала, что американцев просят поверить в прозрачность даже самых шатких демократий. Но это приведет к тому, что американская демократия свяжет себя курсом, который сам прозрачным не будет. Он будет неопределенным, как все затяжные политические сражения. Оценить его продвижение будет сложно, не говоря уже о том, чтобы его исправить. «У неопределенной глобальной политики, которая бьет в набат идеологического крестового похода, нет пределов, – написал Липпман после речи Трумэна. – Ее невозможно контролировать, а ее последствия невозможно предсказать» [цит. по: [McCullough, 1992, р. 653]). Это была борьба, которую демократии выиграть не могут.

Липпман был не единственный, кого волновал вопрос, не совершил ли Трумэн большую ошибку. Доктрина Трумэна должна была сохранить демократию в далеком будущем, сыграв на ее внутренних качествах – долговечности и приспособляемости. «The Economist» в своем номере от 17 мая спрашивал, не играет ли она на руку советской системе. Демократическая приспособляемость тесно связана с демократическим непостоянством. Чем дольше длится борьба, тем больше шансов, что демократии ее провалят. Действительно ли демократиям хватит выдержки для затяжной игры?

Вывод статьи в следующем: «Сила Гитлера заключалась не в накоплении больших экономических ресурсов, а в вялости демократических стран, в отсутствии у них трезвомыслия и смелости. Ответ на загадку силы России следует искать в Вашингтоне».

Изобретение «холодной войны»

Вашингтон через несколько недель попытался дать свой ответ на эту загадку. В июле Джордж Кеннан, сотрудник Государственного департамента, который писал под псевдонимом «X», опубликовал статью под названием «Истоки советского поведения». Сначала она вышла в «Foreign Affairs», а потом в журнале «Life», где ее прочитали миллионы. В ней Кеннан объяснял, почему в долгосрочной перспективе Россия проиграет.

Статья основывалась на «Длинной телеграмме», которую Кеннан послал весной 1946 г. своим вашингтонским руководителям из Москвы, куда он был в ту пору откомандирован, разъяснив в ней, что русских больше нельзя считать чьими бы то ни было союзниками. Рузвельт до самой своей смерти в апреле 1945 г. лелеял надежду, что Россия и Америка смогут совместно «надзирать» за послевоенным миром. Кеннан хотел, чтобы администрация Трумэна признала, что это фантазия. Русские не были заинтересованы в том, чтобы делать что-то вместе с США, разве что поставить страну на колени. Это был безжалостный идеологический режим, стремящийся к краху западной демократии. С ним нельзя было договариваться. Его следовало сокрушить. Кеннан хотел показать некоторые способы, помимо военных, позволяющие достичь этой цели.

«Длинная телеграмма» была внутренним правительственным документом, написанным для того, чтобы ответственные лица познакомились с реальным советским мышлением. Статья 1947 г. тоже не была предназначена для широкой публики (сначала она была написана в качестве частного доклада министру обороны Джеймсу Форрестолу). Однако Кеннана убедили, что она, если опубликовать ее анонимно, будет полезна и более широкой аудитории. Поскольку она вышла вскоре после обнародования Трумэном его доктрины по защите свободы, ее, естественно, посчитали обоснованием этого подхода. Позже Кеннан посчитал, что его слова были подвязаны под пропагандистскую кампанию. Однако в самой этой статье он пошел дальше, чем в телеграмме. В 1947 г. он не только представил истинную природу сталинского режима, дабы развеять иллюзии о том, что с ним можно иметь дело. Он заключил его поведение в рамку исторической судьбы. В «Истоках советского поведения» будущее столкновение между демократией и ее врагами изображалось как битва двух разных видов судьбы. Советы сами попали в ловушку собственной судьбы. Если бы западные демократии могли это осознать, их судьба могла бы одержать верх.

Кеннан чувствовал, что Советы оказались в ловушке по двум пунктам. Во-первых, это была ловушка их полной зависимости от принуждения и подавления свободы слова. Политикам, чья власть основывалась на силе, слишком опасно пробовать альтернативы. Они застряли на выбранном ими пути абсолютного государственного контроля. Отчасти это помогло им стать более приспособленными, чем демократии. Сталин мог заставить своих людей делать и терпеть такие вещи, о каких ни один американский президент не мог бы и мечтать. Но в долгосрочной перспективе советская система не сможет адаптироваться. Она не могла дать своим гражданам слово в управлении государством, не подвергая весь режим в целом дестабилизации.

Чем дольше это будет продолжаться, тем серьезнее будет проблема. Люди, которых ожесточили и инфанти-лизировали, становятся более, а не менее непредсказуемыми, поскольку никто не знает, что они могут сделать, когда им выпадет шанс выразить себя. Кеннан думал, что поворотный момент наступит тогда, когда руководитель должен будет передать свою власть преемнику. «Что произойдет, – спрашивал он, – если соперники за высшую власть обратятся к этим незрелым и неопытным в политическом отношении массам, надеясь найти поддержку для своих притязаний на верховную власть?»[37] Демократические режимы поступают так постоянно, каждый раз, когда в них проходят выборы. Однако кризис, рутинный для демократии, для советской системы мог стать фатальным.

Другая причина, почему русские оказались в ловушке, состояла в их абсолютной вере в то, что будущее принадлежит им. Они были повязаны доктриной исторического детерминизма: капитализм обречен на крах; а заменить его должен коммунизм. Действительно ли советские лидеры верили в собственную идеологию? Кеннан сказал, что это не имеет значения. Они должны были принимать ее всерьез, поскольку она составляла основу их власти. Верили они в нее или нет, они не могли позволить себе в ней сомневаться.

И это опять же давало им некоторые преимущества. Они могли выжидать, поскольку время, очевидно, было на их стороне. На международной арене они могли заигрывать со своими врагами и при необходимости примирять их. По Кеннану, именно это отличало Сталина от Гитлера. Нацизм был идеологией, нетерпимой по самой своей природе, идеологией, которая не верила ни во что, кроме применения силы ради достижения своих целей. Она либо могла быть безжалостной, либо ее просто не было. Сталин, напротив, мог позволить себе казаться разумным, и он знал, как не рисковать. Однако советская система все равно была обречена, поскольку, хотя она обманывала остальных, ее лидеры обманывали также и самих себя. Кеннан позаимствовал одну строку из своей любимой книги, «Упадка и падения Римской Империи» Эдварда Гиббона: «Посмотрите, как совесть может оцепенеть в промежуточном, смешанном состоянии между самообманом и осознанным мошенничеством».

Из-за своих идеологических убеждений руководители России могли порой увлечься абсурдными планами по ускорению роста, от которых корежило всю экономику в целом, поскольку некоторые отрасли промышленности развивались до немыслимых масштабов, тогда как другие загибались. Также это заставляло их принимать некоторые перекосы западного капитализма за признаки его неминуемого краха. «Советский тезис, – объяснял Кеннан, – предполагает, что Запад не контролирует свою экономическую судьбу. Паралич и разложение капиталистического мира – краеугольный камень коммунистической философии»[38]. Советы считали само собой разумеюгцимся, что внешние хаотические проявления западной демократии являются доказательством ее скрытой слабости, тогда как внешняя решимость их собственной системы служила свидетельством ее внутренней силы. И это была историческая ошибка.

Противостоять советской угрозе можно было, попросту позволив ей рухнуть под грузом собственных иллюзий, которые она пыталась сохранить. Советы не нужно было уничтожать; достаточно было их просто сдерживать. Фальшивое терпение Советов слетит с них, когда столкнется с истинным терпением демократий. По словам Кеннана, требовалось «долгосрочное, терпеливое, но при этом твердое и бдительное сдерживание склонности русских к экспансии». Была ли эта задача по плечу американскому народу? У Кеннана не было иллюзий касательно демократии, ее, как он сам говорил, «спорадических действий» и «мимолетных капризов». Часто она оказывалась хаотическим и довольно глупым способом принятия решений, особенно в вопросах внешней политики. Но именно поэтому советский вызов был ей на пользу, ведь он позволял демократии вспомнить о своих внутренних силах. Статья Кеннана заканчивалась отсылкой к демократическому провидению, которая словно бы явилась из другого века:

«X» выражается уже не как осторожный автор «Длинной телеграммы», но, скорее, как пророк. Это был Токвиль, избавленный от сомнений.

Когда Липпман прочитал статью «X» (вскоре стало известно, что это был Кеннан) он понял, что искал именно его. Он сразу же опубликовал 14 коротких статей в «New York Herald Tribune», которые были собраны в одну книгу. Липпман назвал ее «Холодная война» – и таким образом это название было впервые представлено широкой публике. Оно закрепилось. Однако сам Липпман, придумывая название для этого противоборства, хотел его на самом деле раскритиковать. Он полагал, что Кеннан совершил историческую ошибку.

Липпман посчитал, что Кеннан допустил ту же ошибку, в которой тот обвинял русских: он сам попался в ловушку определенного взгляда на будущее. Кеннан полагал, что лучший способ бороться с советской угрозой – это подражать решимости Советского Союза, т. е. делать то же самое, только лучше. Но разве была причина думать, что демократия может сделать это лучше? Да, демократические старны были гибче, у них было больше ресурсов, чем у советской системы, но именно поэтому им не подходила политика сдерживания, требовавшая, чтобы они выбрали определенный курс и придерживались его. В итоге они могут пожертвовать самым полезным из своих качеств, способностью приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. И ради чего? Ради неопределенной надежды на какую-то далекую награду.

В своей статье Кеннан намеревался дать реалистическую оценку врагу, свободную от ложных надежд. Но на самом деле, как заявил Липпман, в статье желаемое принимается за действительное. Не в плане оценки Советов. Липпман был совершенно согласен с тем, что советская система по своей природе враждебна Западу и, скорее всего, измотает себя (хотя он думал, что Кеннан переоценил важность идеологии и пренебрег географией). Если Кеннан в чем-то и обманывался, так это в своем взгляде на США.

Липпман полагал, что Кеннан ждет от американской демократии слишком многого, требуя от нее проявить выдержку, необходимую для политики сдерживания («Вполне возможно, что американцы устанут от политики г-на X задолго до русских», – писал он. [Lippmann, 1972, р. 13]). Также он думал, что задача, состоящая в оказании помощи и поддержки хрупким режимам по всему миру, приведет всего лишь к воспроизводству худших черт советской системы: власть будет отдана «планировщикам», которые исказят работу рыночных сил ради поддержки неэффективных и коррумпированных правительств. Основная проблема, однако, заключалась в том, что сдерживание определяло демократическое будущее до того, как оно было готово определиться. Эта доктрина проповедовала добродетели терпения, но на самом деле была нетерпеливой, поскольку утверждала, что мы должны провести границу уже сейчас. Но сейчас – в хаотичных обстоятельствах 1947 г., – не было времени проводить границу.

Липпман чувствовал, что он со всем этим уже сталкивался. И Кеннан, и Трумэн были уверены в том, что выучили непростые уроки предшествующего поколения и что не допустят тех же ошибок: они – не Вудро Вильсон. Однако по мнению Липпмана, они повторили последнюю, фатальную ошибку, допущенную Вильсоном в своих суждениях. Они повелись на долгосрочную перспективу, опередив события. В результате они непременно пустят по ветру все шансы на длительный мир – точно так же, как это сделал Вильсон. Они уничтожат все перспективы ООН, которая станет попросту дополнением к полю битвы США и Советов. Сдерживание, не оставляя демократии никакого пространства для роста, преждевременно ограничивало ее. Оно могло заморозить демократию на произвольно выбранной стадии ее развития.

Вместо этого Липпман хотел, по его словам, получить «план Маршалла, очищенный от доктрины Трумэна», т. е. финансовую помощь на восстановление европейских экономик, но без обязательства защищать демократию везде, где она только могла существовать. Он думал, что это политическое обязательство как нельзя более очевидно доказывает свою невыполнимость в случае Германии. Окончание войны привело к созданию страны, поделенной между Западом и Востоком, между сферами влияния союзников и Советов. Доктрина Трумэна обещала защищать демократию на Западе. Однако большинство немцев хотели, чтобы у них снова была одна страна. В какой-то момент русские могли бы использовать это расхождение между американскими обещаниями, которые должны были исполниться в будущем (в том числе и туманным обещанием воссоединения), и искусственными реалиями настоящего. Советский Союз мог предложить Германии скорое воссоединение в обмен на отказ от американцев. И немцы, как подозревал Липпман, могли бы такое предложение принять.

Чего же захочет уважающая себя демократия?

Когда Кеннан прочитал критику Липпмана, он расстроился. Но он еще и разозлился. Кеннану очень не понравилась мысль, будто он придумал интеллектуальные основания для Доктрины Трумэна, и потом он сожалел о том, что его связали с самим термином «сдерживание». Он не говорил, что США должны давать Советам отпор везде, где те грозили пролезть в западную сферу влияния. Он никогда не утверждал, что каждая едва появившаяся демократия в любой части света должна получить защиту, независимо от того, насколько она хрупка или неэффективна. Он был согласен с тем, что демократии могут быть глупыми и безрассудными. Он утверждал, что американской демократии следовало быть бдительной и упорной, следовало выжидать. С его точки зрения, это был аргумент за приспособляемость, а не ригидность. Так о чем же им спорить с Липпманом?[40]

На самом деле они спорили о демократии и судьбе. Кеннан думал, что демократия воспрянет, если ей будет позволено бросить взгляд в собственное будущее. Липпман считал, что если сказать демократиям, что в долгосрочной перспективе они победят, они собьются с пути, даже если сказанное и правда случится.

Спор Кеннана с Липпманом напоминал расхождение между Токвилем и Миллем в 1840 г. Два человека, которые соглашались с тем, в чем состоит проблема демократии, оказались по разные стороны предмета, по которому оба были согласны. Оба осознавали некоторое противоречие между краткосрочными недостатками демократии и ее долгосрочными преимуществами. Кеннан думал, что демократии могут воспользоваться этими преимуществами только в том случае, если столкнутся с действительно серьезным и долговременным вызовом. Липпман думал, что это спровоцирует новые осложнения. Затяжная борьба с Советами обязательно приведет к ряду будущих кризисов, и в этих обстоятельствах долгосрочные преимущества демократии будут бесполезны. Политика сдерживания может привести к инерции, а также к беззаботности, ей сопутствующей. И либо американцы потеряют интерес к борьбе, а потому следующий кризис застигнет их врасплох, либо они ринутся сломя голову к следующему кризису, стремясь получить награду, а потому сделают все еще хуже.

[37] Апоп \Kennan]. Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. July 25. P. 571.

[38] Anon [Кеппап\. Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. July 25. P. 575.

[40] На то были и личные причины. Журнал «Foreign Affairs» издавался человеком, который прежде был женат на жене Липпмана (как это часто бывает, Липпман никогда не мог простить ему это). Другой причиной мог быть темперамент. Ни Кеннан, ни Липпман не были по натуре весельчаками, оба часто испытывали приступы пессимизма. Но, как отмечает биограф Кеннана, Липпман познакомился с Кеннаном в редкий момент, когда тот ощущал себя по-настоящему уверенным в будущем. Летом 1947 г. он отправился в Европу и выяснил, что все не так плохо, как представляли другие, достаточно лишь заглянуть в будущее. По дороге домой он написал в самолете стихотворение, заканчивающееся следующими строками: «Доволен, / Тот будь, чье спокойствие ума из этого возникнуть может, / Что он, кроткий и терпеливый истец судьбы / Услышал шорох ризы Бога-Времени / И изловчился бросить взгляд на блеск подбоя» [Content / Be he whose peace of mind from this may stem / That he, as Fortune’s mild and patient claimant / Has heard the rustling of the Time-God’s raiment / And has contrived to touch the gleaming hem] (цит. no: [Gaddis, 2011, p. 282]). Такое радостное настроение продержалось недолго. Как только Кеннан вернулся в Америку, он нашел кучу вещей, из-за которых можно было прийти в уныние, среди которых была и недавно пришедшая к нему слава.